Макаренко скривился. Работа была новой, а прозвище — старым. И как только узнали? К тому же иногда — особенно по утрам — проскальзывающая ненароком излишняя фамильярность поддатых оперов порядком действовала на нервы. Ну да, все понятно, сам бывший опер и все такое, но все-таки…

— Понятно, — сказал Макаренко, обводя взглядом стол с горой объедков и недопитой бутылкой водки, пол со следами грязных сапог и батареей бутылок допитых; и стулья — один наполовину пустой — дохлый телом Замятин почти не занимал на нем места; — и другой, заполненный внушительной задницей уборщицы Клавдии Ивановны, сложившей на стол все остальные свои телеса и с присвистом сопящей в две дырочки. От этой мирной картины веяло деревней и буддистским умиротворением.

— Да уж. Не Норвегия. И не Шиффер. Хоть и Клавдия…

— Ч-чего? — озадаченно склонил набок голову Петров, хлопая красными глазами.

— Да так, к слову. Уборщицу, говорю, тоже споили, оглоеды, — констатировал Макаренко. — И кто теперь этот бардак разгребать будет?

— Да мы сейчас сами, сей момент, — засуетились опера, бестолково задвигав конечностями и хватаясь то за одно, то за другое.

Макаренко стоял, опершись плечом о дверной косяк, и с иронией глядел на все это дело. Он сам когда-то работал «на земле» и потому к операм относился лояльно, предоставляя им иногда свой кабинет для всякого рода «дней милиционера». Работа у ребят нервная и опасная, а снимать стресс посредством тренировок «на износ» дано не каждому.

Через некоторое время поняв, что толку от оперской суеты в конечном счете будет немного, он оторвался от косяка и решительным жестом пресек жалкие попытки неопохмеленных сотрудников навести порядок в кабинете.

— Придется обратиться к профессионалу, — сказал он, трогая за плечо Клавдию Ивановну. — Подъем, теть Клав, служба зовет.

— Чо, чо такое? — оторвала голову от стола уборщица и тут же чуть не уронила ее обратно. — Ох, опять напоили, заморыши бесноватые!

— Убраться бы надо, теть Клав, — с сочувствием в голосе смиренно попросил Макаренко. — А то ведь работать скоро.

— Охо-хонюшки, — застонала Клавдия Ивановна, по частям вставая со стула. — Все, хватит! С сегодняшнего дня я в рот не беру!

Опера перестали суетиться и замерли.

— Теть Клав, а тебя кто-то заставляет? — вкрадчиво поинтересовался дохлый Замятин.

— Так ты же вчера чуть не силком заставил, доходяга!

— Я?! — ужаснулся Замятин. — Да что ж я, извращенец какой?

Клавдия Ивановна наконец встала со стула, взяла со стола недопитую бутылку «Гжелки», махнула оставшееся прямо из горла и возмущенно уперла руки в боки.

— Скажи, не предлагал?

— Не предлагал! — отчаянно возопил Замятин, для убедительности прижав обе ладони к сердцу. Петров, давясь хохотом, корчился в углу.

— Так как же не предлагал? Я зашла, ты стакан налил?

— Налил.

— А говоришь, не предлагал!

— Не предлагал!

Больше сдерживаться было невозможно. Петров, гогоча как беременный гусь, согнувшись пополам, вывалился из кабинета.

— Опять подкалывают, скоты, а в чем — не пойму, — обиженно сказала Клавдия Ивановна. — А ну, остальные тоже выметайтесь из кабинета! И пока не приберу, чтоб ни одного ментовского рыла здесь не было. Кто сунется — тряпкой по морде охерачу.

Остальные не заставили себя упрашивать.

— Во бабка! Не бабка — кремень, — отсмеявшись, сказал Замятин и достал из кармана плоскую флягу. — Советской закалки. Всю ночь с нами квасила — и хоть бы хны… Ты уж не обессудь, Андреич, дело такое… Голова трещит, будто кувалдой въехали.

— Бывает, — пожал квадратными плечами Макаренко. К чужим слабостям он иногда под настроение бывал снисходителен. — Ну, что нового нарыли?

Замятин отхлебнул из фляжки и помрачнел.

— Да вот, то самое и нарыли. Похоже, еще один висяк. Вернее, два.

— ???

— Отчет судмедэкспертизы мы к тебе на стол положили. Вместе с новым делом. Тебе шеф его велел передать.

— Опять мне?! — поднял бровь Макаренко. — Он там совсем или как… У меня и так нераскрытых выше крыши.

— Наше дело сторона…

— А, — махнул рукой Макаренко, — и хрен с ним. Одним больше, одним меньше… И что там? В двух словах? Пока Ивановна убирается.

— Два трупа. Один московский бизнесмен, другой — наш, местный. Дорожные рабочие проявили бдительность. Кто-то ночью заасфальтировал лишние пару метров шоссе, а они не поленились и от любопытства расковыряли. Может, клад надеялись найти. А нашли геморрой на наши задницы. Московскому кто-то горло раздавил. А тот барыга, который наш, от разрыва сердца окочурился. Я думаю, что он со страху кони двинул. Увидел чего-то такое — и накрылся валенком…

Замятин снова приложился к фляге. Пил он не отрываясь, мелкими глотками, натужно дергая кадыком. Его худое лицо в такт подергиваниям кадыка медленно наливалось красным, словно маленький насос в горле опера Замятина толчками накачивал кровь в милицейскую голову.

— Ф-фу, — выдохнул Замятин, наконец-то оторвавшись от фляги. Кровь с лица как-то разом схлынула вниз, наверху остались лишь выпученные глаза. Макаренко мысленно поморщился.

— Хорошо пошла, паскуда!

Замятин помотал головой и несколько раз шумно выдохнул в сторону.