– Б-блин! Гм… Сядь вон туда, на ветку и жди. Надоест ждать – беги прочь, свободна, понятно?

– Да, о Великий, буду ждать!

А я защиту поставлю, чтобы посторонние сюда не совались. И от мар, чтобы не суетились здесь и не обижали Букач.

Никто меня сюда не гнал, ни тянул, ни угрозами, ни приманками. Ленте, как я уже имел возможность ранее убедиться, глубоко все равно – где я и что я, для нее главное – съедобен объект или не съедобен; врагов на данный момент времени у меня вроде бы как не осталось – конкретных, реальных, мне известных… Но я здесь. Зачем? А затем, что я намерен эксперимент провести: я и Лента, уже без зажмуренных глазок, уже не собираясь давать стрекача при первой же оплеухе от неведомых сил, включая эту… Стару так называемую… Времени под вечер, где-то девятый час, до сумерек еще далеко, дождя не предвидится… Людишки – здесь их не сказать, чтобы густо, но туда-сюда снуют. А не фиг им тут делать, пусть подальше, подальше гуляют, за мостами отсюда. Ой, почему это я их людишками вдруг назвал? Что это со мною? Пустяк – а неприятный. Люди, а не людишки. Люди-человеки! Шуруйте отсюда… пожалуйста… один хочу побыть.

Помню, рассматривал я в Третьяковке одну картину, «Утро стрелецкой казни», по-моему, и тетка-экскурсовод по соседству воодушевленно пересказывала для своей группы легенду, связанную с этой картиной, с событием на ней изображенным, дескать, стрелец, влекомый палачами к месту казни, говорит Петру: подвинься государь, а то место мне мало, не лечь как следует!

Ох, не знаю, было или не было, а только сто пудов, что мне бы из себя не вымучить подобную браваду, подведи меня к плахе под топор…

Поглядел я в небо – невысокое солнце в бесформенных тучах угадывается бледною свечечкой, посмотрел вниз – всяческий сор цвета хаки от прошлогодних трав и листьев мешается с зеленью налитого лета… прищуриться – так и муравьев, наверное, можно рассмотреть. Сколько этому асфальту жить-лежать на белом свете – не так и много наверное, в двадцать второй век ему не перебраться, ни старой дорожке, ни новой заплатке, пусть она и посвежее на пару лет. Но явно, что асфальт не в этом году развалится на серые зерна, и даже травам долго еще жить и зеленеть – завтра, и послезавтра, и послепослезавтра… а вот мне…

Вздохнул я глубоко-преглубоко и встал на Ленту обеими ногами.

Ешь меня поедом, сволочь, а только я запросто не сдамся!

Долго я стоял, долго Лента пасть разевала, мною давилась, сколько – не помню. А помню, что притомился я стоять и сел на нее, на Стару, не верхом, потому что она как бы плоская, как бы на земле валяется в том месте, где я к ней подошел, но словно бы на коверную дорожку, ноги калачиком. Сижу и плачу, сижу и смеюсь, сижу и как бы грежу о чем-то прошлом, случившемся то ли со мною, то ли с Лентою, то ли с теми, кто был в ней растворен за долгие-долгие-долгие века-времена… И кричал я, и пел, и ругался, и грозился, и просто головой мотал как фарфоровый китайский болванчик… А жизненная сила моя то в Ленту польется, то вдруг возвращается, да с лихвою, то опять усохнет, почти до полного погружения… моего развоплощения, но до дна никак не допьет и сызнова мне меня возвращает…

Потом перестал я кричать, ругаться и песни петь – сижу, слушаю пространство и время. Слушаю и понять не могу человеческой частью разума своего – тишина ли это, песня или дыхание?.. Лег, прижался ухом к асфальту… или к Ленте… потом на спину перевернулся – нигде, ни в каком положении покоя не достичь, не обрести… только смятение, только волны мощи через меня… приливами, отливами… А другая моя часть, которая не человеческая, а… другая… она растет и ей все понятно и ничто не страшно, и все прежнее безразлично… Грозная часть меня.

Все странное, чудесное, кошмарное, что только может представить человеческий разум, присутствовало в этой запредельной круговерти, оно подступало, наполняло и вновь покидало обезумевшее сердце мое… всё там было, кроме радости.

Я не сумел победить Ленту, да и не было в этом цели, не было смысла, ни по человеческой ипостаси моей, ни по той, другой, что войдя в меня бесповоротно и навеки, напитала меня силою, мощью, великой мощью! Зачем мне победа над Лентой… над Старой этой… Мы с нею – разные сущности, разные, мне нет никакого дела до ее безмозглых страстишек, а ей нет дела до меня: коли не смогла пожрать – исторгла. Или думает, что исторгла… Или она вообще не думает как таковая… А вот я думаю, я способен мыслить и воевать. И побеждать, и приобретать власть над кем угодно и над чем угодно… Я теперь знаю кто мой отец. И, наверное, мог бы попытаться его найти, но… На то должна быть Воля его! Отец, я послушен воле твоей! Мне нравится проснувшаяся во мне сила! Мне нравится мощь! Я воспользуюсь ею по Воле твоей!

Я сошел с Ленты и, памятуя о недавнем обещании скормить ей людишкины бумаги, потянулся за кейсом. Почему он такой грязный и мокрый?..

Я оглянулся вокруг, по-новому свободный от растерянности и страха, но с любопытством.

Брезжило утро, все быстрее накреняясь темною частью неба на запад, это очевидный рассвет. Почему пар изо рта, почему иней на земле, что это? Почему листья жухлые и шуршат… Я подбавил силы своему человеческому взгляду, приподнял над деревьями – повсюду, в пределах горизонта, земля была светла от тонкого слоя инея, а лиственные леса почти прозрачны… то есть, голы. Листья опали. И почему рассвет, когда я пришел сюда еще засветло? И почему кейс такой… Я сунул руку в карман жилета – на месте трубка, но мертва. Так… Моих новых сил вполне хватило, чтобы немедленно определить: разряжена полностью. И столь же стремительно закачать в нее энергию. Я мог бы и ману туда впрыснуть, как в Букач, но трубка только электрическую жрет. – Да не вопрос, преобразуем!

Покуда наполненная электричеством трубка оживала, загружалась, я продолжил озираться… А где, собственно говоря…

– Букач! Ты где, немочь голенастая!? Усвистела прочь?..

Нет, вон она, в пень, в дупло забилась и съежилась! Зажмурилась и дрожит.

– Букач, ты слышишь меня?

– Да, о Великий! Слышу!

– Ко мне.

Букач мгновенно выскочила из дупла и засеменила ко мне по мерзлой земле. Без прыжков, с опущенным взором своих черно-багровых глазок, к которым я уже успел привыкнуть.