Шрифт:
— Веру православно-кафолическую, ныне добровольно исповедую, целую и ненарушимую даже до конечного моего издыхания, твердо содержати, и заповеди ея радетельно и радостно исполнять потщуся, соблюдая в непорочности, сколько мощно сердце мое. Во уверение сего моего обещания целую словеса и Крест Спасителя моего.
И приложилась губами сперва к кресту а затем — к Евангелию — старинному в золотом окладе — дар Платона, архиепископа тверского.
— Аминь!!
Архиерей и все духовенство вышли из алтаря, и стали на громадном, покрытом алым сукном архиерейском амвоне среди храма.
Сонм прочего духовенствa, с иконами в руках, стал двумя рядами, мало что не до самых царских дверей.
Елена знала их названия: небольшая икона Нерукотворенного Спаса в золотой оправе; образ апостола Павла и Марии Магдалины, поднесенный жителями Гатчины еще наследнику; образ Казанской Божией Матери, икона святого Александра Невского и святой Марии Магдалины в серебряной вызолоченной ризе; икона Богоматери-«Скоропослушницы» — икона эта была написана и посвящена на Афоне, в русском Пантелеймоновом монастыре; икона Господа Вседержителя, и Сергия Радонежского…
— Благословен Бог, хотяй всем человеком спастися и в разум истины приити, благословен во веки! — возгласил священник — Аминь!.
– возгласил клир в ответ.
— Аминь! — повторила православная христианка Елена Филипповна — пока что еще Орлеанская После завершения Святого Чина и Миропомазания Ея Высочеству было оставлено прежнее имя, но уже в честь святой праведной Елены — матери святого Константина Равноапостольного — также имя это во крещение носила Святая Равноапостольная Княгиня Ольга. Вдовствующая Государыня Мария Фиодоровна благословила свою будущую невестку драгоценной иконой Нерукотворного Спаса…
«Санкт-Петербургские Епархиальные ведомости». 2 июня 1890 годаТоржественный чин Православия в маленькой придворной церкви Гатчинского дворца — когда я приобщилась к этой великой вере — произвел на меня громадное впечатление, оставшееся на всю жизнь.
В последствии мне приходилось присутствовать на торжественных богослужениях в разных местах… Но описанное богослужение по силе впечатления осталось у меня наиболее памятным, и доныне незабываемым. Moгy теперь смело сказать, спустя уже почти шесть десятков лет, что именно тoгдa я полной грудью вдохнула то, что является русской православной верой, цepковным преданием и русским духом. Им нельзя научиться по книгам или проповедям: их можно только воспринять сердцем и во всей полноте…
Елена Филипповна, Вдовствующая Императрица Всероссийская «Мое жизнеописание» Первая редакция, издательство «Голубь» Москва. 1951 год.Георгий в мрачном молчании изучал доставленные этим утром фельдъегерем бумаги.
Привез их курьерский поезд из столицы — куда доставил с Урала — из Екатеринбурга — только-только началось прямое железнодорожное сообщение — и вот что привезли.
Судьба словно изощряясь в каверзах преподнесла трагический подарок к скорой свадьбе.
Губернские газеты с кричащими разворотами, отчеты и рапорта на орленой бумаге, картонки со снимками…
Все прошедшие почти два года каверзы и несчастья сходили от людей. Сейчас свое слово сказала стихия. Точнее — огонь.
В этот роковой для Невьянска день, 23 мая ничего не предвещало ужасного несчастья жителям, занимавшимся своими делами.
И вот ровно в полдень, как только куранты на Невьянской башне сыграли свою мелодию: недалеко от торговой площади, загорелась усадьба мещанина Савелия Чуфелина. Как потом выяснили, вспыхнула от недогляда и неосторожности олифа, которую варили в бане. Пламя моментально охватило все надворные постройки и дом. Высохшее дерево вспыхнуло мгновенно. Ударил набат но пока сбежался народ, пока привезли старенькие пожарные насосы, пылали уже несколько домов, затем… огонь перекинулся на противоположную сторону улицы, и там начали быстро пылать дома и строения…С утра день был солнечным и тихим, но к полудню подул сильный ветер, который в считанные минуты разметал появившееся пламя по всей усадьбе, а через какую-то четверть часа огонь охватил не только соседние дома, но и ближайшие улицы. Вслед за ними загорелись здания на площади Невьянска, где к тому же были сложены бревна, приготовленные для строительства земской школы. Да еще в этом году май выдался на редкость сухим и теплым для Урала.
В патриархальном заводском поселении тушили пожар обычно всем миром: били в набат, и на помощь погорельцам сбегались соседи не только из окрестных домов, но, бывало, и из соседних улиц, кто с багром, а кто с ведром. Так и в этот раз — рядом с местом пожара толпились заводские обыватели, готовые прийти на помощь, — ведь и их деревянные домишки находились неподалеку и тоже могли быть охвачены огнем. Сегодня поможешь ты, а завтра помогут тебе.
Сначала невьянцы как пытались сами бороться с огнем, но ветер… проклятый ветер! В дело вступила городская пожарная команда, затем заводская… Тщетно — ветер усиливался, относил в сторону водяные струи, бившие из пожарных насосов, одновременно перенося пламя с дома на дом.
К тому же и машины был ветхим и нередко — неисправными. У других не было приемных рукавов — и обыватели наливали в них воду ведрами и даже — горшками и туесками. А бывало что из прохудившихся шлангов, больше выливалось воды наземь чем в огонь.
Видя тщетность усилий большинство жителей бросило гасить огонь и устремились спасать лишь свое имущество. Началась паника. Вспыхивали все новые дома, из-за усиливающегося жара огонь охватывал их сразу, целиком, люди бросались в горящие дома, в надежде спасти хоть что-нибудь — и сами сгорали. Не успевшие убежать от огня, прятались в подвалы и погреба — чтобы сгореть или задохнуться.