– Он не сможет отдать, - сразу предупредил я.

– Скажи, отдаст, когда сможет, - проявил брат великодушие, которого я от него никак не ожидал.

– А не сможет, так и не надо, - подтвердил Глеб.

Этот их странный поступок надолго выбил меня из колеи. Глеб не удивил (он любил красивые жесты, и шапка на лётном поле для одного друга рано или поздно должна была вылиться в Таиланд для другого) - меня поразил брат. Я увидел, как в нём впервые проявилось что-то, похожее на жалость, хотя Борис в ней и не нуждался. Но, ещё немного подумав, решил, что, скорее всего, это не жалость, а желание выглядеть покровителем. Этот жест у Витальки был оттуда, из детства.

То, что произошло после, никто предугадать не мог: поездка в Таиланд обернулась запоем Бориса. Милостыня должна запотеть в ладошке, а иначе может превратиться в пудовую гирю в руке дающего - попробуй удержи. Древняя еврейская мудрость.

Из запоя я выводил друга полгода. Я всерьёз за него испугался. Впервые увидел, как человек переживает крах всей своей жизни. Простая заграничная поездка превратила безработного философа, ничего слаще беременной женщины не желавшего, в дохлую камбалу, расплющенную не толщей родной стихии, а осознанием того, что жизнь прошла мимо, не так и не с теми.

– Надеюсь, ты не меня имеешь в виду?
– решил я уточнить.

– А? Ты? Это ты про себя? А при чём здесь ты? Райская жизнь где-то там, но не здесь. Она там, где меня нет - вот что грустно, - комментировал Борис, запивая свой комментарий виски со льдом, купленным, между прочим, на мои деньги.

Когда я сказал про Бориса брату, тот спросил только одно:

– Руки у него сильно дрожат? Сетку вытащит?

Через год после Таиланда у Бориса случилось наследство, заняться которым он поручил мне.

– Всё что выиграешь, продашь. Заберёшь комиссионные и расходы - остальные привезёшь, и я хотя бы отдам долги, - сказал он.

Глава пятая

Алина, или Горе побеждённым

В отношениях с женщиной прошедшее время ничего не значит. Пусто. Ноль. Настоящее, здесь и сейчас, - вот закон женщин. Все попытки реанимировать прошлое они пресекают, руководствуясь исключительно инстинктом. Воспоминания у них всегда останутся воспоминаниями. Это закон женщины и того, кто сейчас с нею. Любые сентенции на тему "А помнишь, как мы с тобой... а ты любила меня хоть немного?" ровным счётом ничего не значат. Даже если бросаешь её ты. Нет-нет да и приходят в голову дурацкие вопросики типа: "А ты и правда любишь его?" И они только прибавляют злости. После такого вопросика обязательно будет женское жёсткое "правда" и отведённый в сторону взгляд. Интересно за этим наблюдать. Женщины всегда стараются показать серьёзность настоящего и полное безразличие к прошлому. У них это называется забвением. Прошлое у женщин стирается из памяти вчистую.

– Борис, вот мне интересно, а тебя когда-нибудь женщина бросала?
– не выдержал я и учинил-таки допрос-расспрос, после того как приятель расстался со второй женой.
– И вообще что ты при этом чувствуешь?

Наверное, что-то грызло меня изнутри. Мне хотелось найти себе оправдание, что есть индивидуум, который поставил бросание женщин на поток без всяких угрызений со стороны душевной субстанции, называемой совестью.

Борис элегантно уходил от моей попытки его уколоть:

– Я не бросаю женщин - я с ними развожусь после глубокого расхождения жизненных позиций. Но, как ты знаешь, я никого из них не забываю.

– Когда-нибудь ты почувствуешь, каково это, когда тебя оставляют ради другого.
– Я не сдерживал себя, когда приятель начинал рассуждать на тему "жизненных позиций", и превращался в противного зануду.
– И тогда Эдичка11 станет твоим любимым литературным героем. Станешь, как и он, буддистом.

– Почему буддистом?

– Ну, чтобы избавиться от пожиравшего его бессилия и от своей брошенности любимой женщиной, ему пришлось стать буддистом: он понял, что в женщине надо любить человека.

– Но это ведь его бросили!
– резонно отбивался Борис, тут же любопытствуя, принимая мой юмор за чистую монету: - А ему это помогло?

– Эдичка считает, что помогло. Ты, например, никогда не думал, что твоя жена может быть с кем-то ещё?
– необидчивость Бориса подхлестывала меня: - Тебя никогда не интересовало, как он засовывает твоей бывшей: резко, одним движением, или постепенно, поступательными и медленными толчками?

– А почему тебя это интересует?
– удивлялся Борис. Моя любознательность была непонятна ему.

– Ну, как почему? Тебе известен закон женщин "Здесь и сейчас"? Он работает на него, а не на тебя.

– Меня это не волнует. У меня другой закон - "Паст пёрфект"12 . Я никогда не жалею о прошлом. Гадом буду. А что до Эдички, то это его проблемы. И он решил их, когда описал всё это. Так, кажется? Ты меня извини, но без отвращения читать это невозможно. Ты мне это зачем подсунул?

Когда на пожелтевших страницах случайный друг Эдички из первой попавшейся подворотни содрогался ему внутрь, изливаясь бурными потоками, я содрогался в конвульсиях рвотных. И мне стало до жути интересно, какая реакция от этих строк могла бы быть у Бориса. Я захотел сравнить, поэтому и рекомендовал ему "Эдичку". У меня, например, каждая прочитанная фраза сопровождалась рвотным рефлексом (я, как назло, приступил к чтению после сытного обеда). Я думал, что вкусив жаркого из якобы гуся в одной симпатичной забегаловке, вкушу и прикольного чтива, о котором был много наслышан. Книжка давно лежала на самом видном месте в ожидании, когда я возьму её в руки, отчего уже пожелтела от времени. Но я всячески откладывал "Эдичку" на потом, на сладкое. На десерт. Десерт "пошёл", только обратно.