Мои родители тоже там были, а я лежал в глубокой коляске и спал. Процессия двигалась через пустошь в Лаувланнсмуэне, сначала знаменосец, потом духовой оркестр в красных униформах и цилиндрах, и тут я проснулся, а мама вынула меня из коляски, чтобы я посмотрел, откуда раздается музыка.

Вечером был праздник в доме поселковой администрации в Браннсволле. Бабушка и дедушка сидели в зале. И Альма с Ингеманном. Оста была вместе с мужем Сигурдом. И Ольга Динестёль сидела одна, в самом конце зала, около чугунной печи. Моих родителей там не было. Им надо было высыпаться, что вполне понятно, когда в доме двухмесячный малыш.

Сиверт Мэсель произнес вступительную речь, как всегда, уверенным голосом. Он стоял один на крошечном подиуме, за ним свисал настенный ковер. Все сидели тихо и торжественно, потому что его слова звучали весомо и значительно. Возможно, все думали о том, что он видел и слышал за те свои три года в концентрационном лагере Заксенхаузен. Потом все спели «Финсланн — село мое».

Вновь встанет солнце над белой горой,

Закат огнем догорит в облаках.

Поселок спит под покровом зимой

Лежит, заморожен, во льдах.

Пять строф. Тереза сидела у пианино, под самым подиумом.

В перерыве многие подходили к Ингеманну и спрашивали о пожарах. Два пожара за такое короткое время. Чтобы бы это могло значить? Ингеманн пожимал плечами. Они смотрели на него, а он на них. У него не было ответа. Он опускал взгляд.

Потом была еда, кофе и развлечения, и перед тем, как разойтись по домам, все встали и спели хорошо известную и любимую «Песню о родине».

Ночью все было тихо.

Новой пожарной машине пришлось немало поездить. После каждого выезда на пожар надо было заново готовить оборудование. Шланги надо сначала раскатать, чтобы они просохли на солнце, потом скатать обратно и закрепить на машине. Насосы следовало смазать и проверить, достаточно ли смазки вышло из смазочного шприца. За все это отвечал Ингеманн. Он раскатывал шланги на дороге перед пожарной частью, потом они лежали там несколько часов, после чего он заботливо скатывал их обратно. Работа эта занимала все утро, и он должен был щадить себя, иначе в груди начинало покалывать. В двенадцать часов он шел обедать. Даг все еще спал у себя в комнате, так что Ингеманн и Альма ели одни, в тишине.

После обеда Альма убирала со стола, а Ингеманн укладывался с газетой на диван в гостиной. Немного вздремнув, он снова шел к пожарной части.

Часть пожарного оборудования он выкрасил в белый цвет. Иначе в темноте легко было что-нибудь потерять. Поэтому он покрасил все канистры с бензином, принадлежавшие пожарной службе. Это были специальные канистры, разработанные немцами в период Первой мировой войны. У них было по две ручки, чтобы их могли нести два человека. Получалось быстрее и легче, что прекрасно подходило для пожарных. Теперь он снова достал ведро с кистями, размешал краску в банке. Он выставил канистры в ряд перед пожарной частью и, сидя на коленях, помечал их буквами ФПЧ тонкой черной кисточкой.

Занимаясь этой работой, он услышал шаги по гравию. Это Даг поднимался по дороге, пока не остановился перед Ингеманном, заслонив ему солнце.

— А вот и соня-засоня, — сказал Ингеманн и радостно рассмеялся.

Даг не ответил, только стоял и смотрел на руку отца, спокойно и точно выводящую кисточкой черные буквы. Когда отец закончил, Даг помог ему отнести канистры на место, и надо было еще загнать пожарную машину задним ходом в здание части. В этот день за руль сел Даг, а отец стоял и следил, чтобы машина ехала правильно. Он стоял в темноте в гараже, а машина медленно двигалась на него. Было так тесно, что его размазало бы по стене, не остановись машина вовремя. Он стоял совершенно спокойно, а машина все приближалась, и пространство наполнилось выхлопными газами. Наконец Даг остановился в метре от стены.

— Идеально! — крикнул Ингеманн.

Потом они, негромко разговаривая, поспешили домой. Они тоже в последнее время стали говорить тихо.

— Будем надеяться, это был последний пожар, — сказал Ингеманн.

— Да, будем надеяться, — ответил Даг.

— Я уже староват, чтобы тушить пожары, — сказал Ингеманн.

— Староват? — Даг остановился и посмотрел на отца. — Ты вовсе не староват. И в следующий раз ты тоже поедешь.

От последнего замечания Ингеманн содрогнулся, но промолчал. Просто покачал головой и улыбнулся сыну. Они уже дошли до дома и, войдя в прихожую, уловили запах фирменных котлет Альмы, отчего забыли про все на свете.

На следующую ночь все было спокойно.

Народ начал успокаиваться. Стали тушить на ночь свет, закрывали двери и укладывались спать в прохладных пижамах.

Только фонари на крыльце горели. Белые плафоны и мотыльки да прочие безымянные насекомые, которые слетались на их свет.

6

Воздух стал яснее, резче. Всего три градуса. Переполох у птиц, они летают в небе взад-вперед, словно забыв, где юг, а где север. Вода черная, блестящая, как разлитая нефть. Ближайшие дома четко отражаются в воде. Порой мне хочется, чтобы я отсюда никогда не уезжал. Никогда бы не переезжал в Осло, не учился бы, не становился писателем. Надо было остаться здесь, только здесь, посреди тихого пейзажа, мирных лесов, блестящих озер, среди белых домиков и красных амбаров, среди спокойных коров. Не нужно было уезжать от всего того, что я в глубине души так любил. Надо было остаться здесь и прожить другую жизнь.