— Да уж, — сказал он спокойно. — На нашу долю их достаточно выпало.

— Я буду молиться, чтобы ничего не случилось.

— Да, — сказал он, прежде чем повернуться и пойти к машине. — Это сейчас самое лучшее, Эльсе. Молиться.

Альма сидела возле окна на кухне, полностью одетая, а остывший кофейник поблескивал на плите. Она нарезала целый хлеб, свежий, из тех, что испекла в воскресенье, пока все было тихо. Она поставила на стол варенье, копченую колбасу и сладкий плавленый сыр — все это на случай, если у Дага будет время заскочить домой и поесть.

Ингеманн просидел вместе с ней в гостиной несколько часов, но потом поднялся в спальню и лег. И сразу же прозвучал сигнал тревоги. В гостиной он сидел, одетый в темно-синий форменный комбинезон, но теперь, когда нужно было быстро собраться и ехать, в груди заломило так, что он был не в состоянии выйти из дома.

— Сердце, Даг, — сказал он. — Сердце прихватило.

И Даг уехал из дома на пожарной машине. Альма и Ингеманн сидели молча, слушая, как выли сирены за стеной дома, наблюдая, как отблески синего фонаря заиграли на стене гостиной, запрыгали над пианино, поскакали по полкам с бокалами. Они сидели молча, пока звуки сирены замирали вдали, но и позже ни один не сказал ни слова, и в конце концов Ингеманн поднялся на чердак, а в гостиной остался запах пожара.

Спустя несколько часов Даг вернулся. Сперва он несколько секунд постоял в коридоре, а потом, все еще запыхавшийся, рассказал о двух пожарах в Ватнели и о несчастье с мотоциклистами во Фьелльсгоре и немедленно убежал, оставив Альму одну в коридоре. В висках у нее нещадно давило и стучало.

И тут ей вспомнилось: от него пахло бензином.

Она встала со стула, подошла к окну, но смотреть было не на что, не считая ее собственного отражения в стекле. Тогда она вышла на крыльцо. Туман мягко стлался над полями, потихоньку светало, но дорогу пока еще не видно. Она собралась было вернуться в дом, как вдруг услышала шум машины. Та двигалась со стороны Браннсволла, приблизилась, сбавила скорость, притормозила и свернула на дорогу к дому. Свет передних фар придал туману причудливый блеск. Она увидела, кто это был, но машина не остановилась, не заехала во двор дома, а поехала дальше вверх по холму в сторону пожарной части.

Внезапно она приняла решение. Она вернулась в дом, надела большую ветровку Ингеманна с карманами и молниями на обоих рукавах, вышла и окунулась в серое утро, пересекла двор и тихонько побежала вверх по холму. Увидев машину перед пожарной частью, она не обрадовалась и не удивилась. Приближаясь к части, она бежала все медленнее. А потом и вовсе перешла на шаг. Вот машина, дверь открыта, но Дага не видно. Разогретый мотор постукивает. Пахнет выхлопом и сырой землей, лесом, летней темнотой. Дверь пожарной части заперта. Света нигде нет, кроме одиноко горящей лампочки на воротах при въезде. Здесь его не было. Она постояла, взвешивая за и против, а потом пошла дальше вверх по холму. Отсюда было недалеко до Нэрбё и дома Слёгедалей. Она чувствовала, что он шел в сумерках впереди нее. Она видела их обоих со стороны, вот идет он, первым, а вот она, следом за ним. Или, наоборот, он за ней и вот-вот догонит и положит обе ладони ей на глаза, как тогда на кухне. Ей казалось, она слышит шаги, но всякий раз, как она останавливалась, вокруг была полная тишина. Ей представлялось его лицо, и она слышала, как он разговаривает сам с собой на чердаке. Голос его был намного тоньше, чем в реальности, как в детстве. Потом ей привиделось, как его нынешнее, странно застывшее лицо наложилось на прежнее, а прежнее растворилось.

Она шла все быстрее и быстрее, а потом побежала, так что замки на всех молниях звенели. Наконец она увидела дом. Он стоял в стороне от дороги. Окна черные. Стены серые. Чуть влево — сеновал, тоже серый и с нечеткими очертаниями стен, как старый корабль на море в тумане. Она снова сбавила скорость. Бегать ей было не очень привычно, так что сердце колотилось, а во рту появился привкус железа. Она свернула с дороги, зашла в сад к Слёгедалям и там остановилась под фруктовыми деревьями, прислушиваясь. Ничего, только сердце барабанит в груди. Она прислонилась к дереву, подождала, пока сердце угомонится, а дыхание станет спокойнее. Затем сделала несколько шагов к сеновалу и тут заметила его. Между ними было не больше десяти, от силы пятнадцать метров. Она вздрогнула, хотя в глубине души не сомневалась, что найдет его здесь. Он стоял, странно наклонившись вперед, как будто изучал что-то лежащее на земле возле стены сарая. Потом он поставил белую канистру на траву. Она видела и слышала все совершенно отчетливо. Словно слух у нее обострился и стал как у лесного зверя. Точно как в первое время после родов — тогда у нее вдруг обострились все чувства. В течение нескольких месяцев она видела и слышала лучше, чем всю свою жизнь. Сейчас это снова случилось. Она приоткрыла рот, губы зашевелились, но звука не было. Словно большой цветок раскрылся где-то в груди. Он расправил свои широкие лепестки, и это причинило ей огромную боль, она хотела крикнуть, но крик застревал в груди, губы шевелились, но звуки все не шли. Она слышала, как булькали остатки бензина в канистре. Она слышала шуршание спичек в коробке. Как чиркнула спичка. И лицо его осветилось. Она думала обо всех ночах, когда она сидела на краю его постели, а он спал. Никогда и никому не рассказывала она, что часто тихо плакала, сидя на краю его постели. Не зная отчего. Слезы просто подступали. А он так сладко спал. Личико одновременно открытое и замкнутое, сам он одновременно такой близкий и недоступный, и тогда лились потоки слез. И она не понимала, от счастья это или от горя. Малыш появился у них словно чудо. Им позволили подержать его у себя некоторое время. А потом им придется его потерять. И от этого было больно. Они его потеряют — вот то единственное, о чем она была в состоянии думать со всей ясностью. От живота к груди поднялась горячая волна, прошла в горло, но остановилась во рту. Она умела плакать совершенно беззвучно. Но теперь, стоя, возможно, в десяти метрах позади него, не могла плакать. Просто стояла и наблюдала, как в темноте высветилось и проплыло его лицо, когда он зажег спичку, опустил руку и бросил горящую спичку вперед. Загорелось в ту же минуту. Лавина огня. Кругом стало светло. Свет был желтый, настойчивый, в нем дрожали тени. Он отступил немного назад, а она все стояла неподвижно. Языки пламени уже вились по стене. Она смотрела на деревья вблизи, еловый лес, необычно освещенный, словно собрание стариков — мудрых, молчаливых и потемневших от всей своей учености. Плакучая береза поблизости, словно замершая от страха, и фруктовые деревья в белых цветах, устремленные к небу. Она стояла будто парализованная и одновременно с этим проваливалась куда-то. Ступни, щиколотки погружались в землю. Сначала это причиняло боль, затем стало просто неприятно. А вскоре она уже ничего не чувствовала. Пропала и боль в груди. Цветок был все еще там, но больше не причинял боль. В считаные секунды весь сарай был в огне. От него шел одновременно ледяной ветер и обжигающее тепло. Ветер выхватывал языки пламени, будоражил их, не давал им покоя. Она чувствовала этот ветер на лице, на щеках, на лбу.

Тогда он обернулся.

Казалось, он все время знал, что она здесь. Что они пришли туда вместе. Что она стояла позади него в темном саду. Что она сидела на краю постели и плакала, пока он спал. Знал все это время. Две, а может, три секунды они смотрели друг на друга. Он ничего не сделал, не сказал, лишь смотрел на нее. И она ничего не сделала. Смотрела на его тень, длинную, трепещущую, доходившую почти до ее стоп. Тени хотелось оторваться, слиться с темнотой, оставить его стоять одного, с опущенными вдоль тела руками. Ветер от огня был настолько силен, что рубашка на нем раздувалась. Огненная стихия бушевала, словно много лет лежала, затаившись, в глубине сеновала и ждала своего часа, а теперь вырвалась на свободу. Все вырвалось на свободу. И это было даже хорошо. На какое-то мгновение ей привиделось, что он загорелся, сначала рубашка, потом волосы, а дальше и он весь, целиком. Он пылал, и стоял перед ней, и горел, и лицо его ничего не выражало. Она слышала треск шифера на крыше, падавшего вниз подобно тяжелым, обессилевшим птицам. Теперь снопы искр взметались еще выше над языками пламени и освещали небо. Где-то в середине сарая возникла монотонная мелодия. Ей никогда не доводилось такого слышать, это было стенание, напоминающее песню, или песня, похожая на стенание. Она видела, что он улыбается, и во всем этом мире только она одна могла принять эту улыбку. Тогда она повернулась и пошла домой.

Часть V

1

Первый лед на Ливанне появился одним прекрасным утром. Восход солнца в 9:22. Искры над черной, блестящей поверхностью воды. К полудню — светлая полынья, протянувшаяся от середины озера почти до берега. Стая птиц. На большом расстоянии они совсем черные, почти одинаковые, осторожно подходят к открытой воде, на мгновение замирают в сомнении возле неровной замерзшей кромки, и тут под ними ломается лед.

В тот вечер я открыл ключом дверь церкви в Финсланне.

За дверью была кромешная тьма, так что мне пришлось протянуть руки вперед и на ощупь искать дверную ручку. Потом я попал в коридор, где было светло и где находился кабинет священника. В противоположном конце коридора — дверь, ведущая в саму церковь. Дверь была низкая и поскрипывала. Я попал в алтарное помещение сразу за алтарной доской. На ней было что-то написано, но очень высоко, так что прочесть не удалось. Я прошел вперед, остановился возле алтарного полукруга и посмотрел на церковный зал. Он оказался меньше, чем мне помнилось, но незначительно. Внутри было очень холодно. Мне советовали прийти сразу после службы или похорон, после которых воздух долго оставался теплым. Я прошел по центральному проходу и, дойдя до двери, повернул обратно, а потом присел на одной из скамеек. Я узнал сухой скрип, который впервые услышал еще в детстве, почувствовал запах бревен, старости и горя. Сидел здесь долго. Смотрел на отверстие в своде потолка прямо надо мной, куда прежде выходила печная труба. На четыре балки, составляющие квадрат высоко в потолке, — когда-то мне представлялось, что на них рассаживались мертвые и болтали ногами, слушая священника. Это было сразу после смерти дедушки, когда мне важно было ощущать, что он еще здесь. Вот он и сидел, болтая ногами. Даже во время молитвы.