– Ступай, ступай, - отозвался Скриб, продолжая возиться с Игнисом.

Жером торопливо покинул конюшню, и, глядя ему вслед в маленькое окошко в стене, Серж вдруг увидел спешившую к этой самой конюшне герцогиню! Он вздрогнул, оглянулся по сторонам. Сегодня учиться верховой езде они не собирались. К чему ей быть здесь? Шальная мысль мелькнула в голове трубадура. И уже в следующее мгновение, когда Ее Светлость вошла в конюшню, Серж, закатив рукава, с лопатой в руках, старательно скидывал в кучу навоз из стойла.

Приложив к лицу платок, надушенный розовой водой, Ее Светлость приблизилась к стойлу, которое чистил трубадур.

– Для вас не нашлось иной работы, кроме... этого?

Серж разогнулся и широко улыбнулся. Потом вновь склонился - на этот раз приветствуя герцогиню.

– Мои таланты, мадам, оценены по достоинству! Закончу с этим, найдется что-нибудь еще. Вы здесь какими судьбами? Соскучились по Тандресс?

– Я искала вас, - поморщилась Катрин.

Серж удивленно приподнял бровь.

– Вот как...
– пробормотал он, не зная толком, что сказать, потом словно очнулся и снова, будто полудурок, подобострастно поклонился.
– Я к вашим услугам, госпожа! Чего желаете? Спеть? Сплясать? Или на лошадке покататься? Как видите, я многое могу.

Изумленно взглянув на него, герцогиня де Жуайез проговорила:

– Не могли бы мы выйти отсюда? Хотя бы в сад...

– Разумеется, самое время нарвать керасундских плодов на стол Вашей Светлости, - проворчал Серж и поставил лопату возле стойла. Потом посмотрел на нее и быстро пошел прочь из конюшни, прекрасно понимая, что вел себя отвратительно.

Некоторое время они молча бродили по саду. Ее Светлость не знала с чего ей начать этот разговор...

– Я узнала, что мой супруг собирается отослать вас, - наконец сказала Катрин, остановившись у старой раскидистой черешни.

– Вам-то что? Вы станете тосковать по моим канцонам?
– резко спросил Серж.

Оставив без ответа его выпад, герцогиня продолжила:

– Не соглашайтесь! Граф дю Марто - ужасный человек.

Это имя не раз звучало в Брабанте. И если младшие дю Вирили лишь посмеивались, то старый граф изрыгал самые страшные проклятия, едва заслышав его.

Скриб посмотрел прямо и открыто в ее глаза и замер, не веря себе.

– И что же в нем такого ужасного, мадам?

– О нем рассказывают страшные вещи, - Катрин отвела взгляд.
– Он жестокий, бессердечный человек, погубивший множество жизней. И еще он содомит!

Трубадур опешил, чувствуя, как невольно отваливается челюсть. Брови его поползли вверх, а в глазах читалось совершенное недоумение. Если бы она смотрела на него в этот момент, то видела бы весьма потешную картину.

– Кто, мадам?
– решив, что ему послышалось, спросил Серж.

– Содомит, - повторила Ее Светлость и посмотрела на Сержа.
– Мой отец, граф дю Вириль, говорил, что даже смертная казнь была бы для него слишком легким наказанием.

– Потому что он... содомит?

– И поэтому тоже, - отмахнулась Катрин.
– Поезжайте лучше к королю Трезмонскому.

– Вы полагаете, что при дворе короля Трезмонского нет... содомитов?

– Откуда мне знать, кто там есть? Я там не бывала, - возмутилась герцогиня.

Серж коротко усмехнулся, скрестил руки на груди, прислонившись спиной к стволу дерева, и прищурился.

– Но трезмонские содомиты пугают вас меньше французских, - рассмеялся он.
– Вы полагаете, это именно то, что мне угрожает? Стать жертвой какого-то благородного рыцаря с... с необычными... наклонностями?

Катрин смотрела на Сержа, широко раскрыв глаза и не понимая, о чем он говорит. Она злилась на себя, что не сдержалась из опасений за него, и затеяла эту глупую беседу. Все же порой она бывала совершеннейшей уткой.

– Надеюсь, вам ничего не угрожает ни в Париже, ни в Фенелле, - равнодушно произнесла герцогиня.
– Теперь вы можете вернуться в конюшню, а после ехать, куда вам велит Его Светлость.

Вдруг ему стало легче дышать. От забавной мысли, промелькнувшей в голове. Она не знала, совершенно не знала, о чем говорит. Тем более, говорит с ним! С тем, кого полагает слугой в этом доме. Иначе... иначе ее опасения попросту не прозвучали бы!

– И все-таки... вы беспокоились обо мне!
– весело сказал он, желая только одного - расцеловать ее в эту минуту. И отдавая себе отчет в том, что это будет самым глупым, что он мог бы сделать.