Однако полковник совсем не прав. Не салют из двадцати одного орудия фрегата «Неустрашимый», о котором тут же забыли, и не постоянное присутствие полковника Кемпбелла способствовали возникновению этой точки зрения. Её создал сам Наполеон — великий, но скромный человек, не стеснявшийся толкаться среди людей, разговаривать с ними о шелковице и редиске, узнавать об их нуждах и помогать им. Вскоре был сформирован королевский двор, построен дворец, введён строгий этикет. Люди должны были помнить, что ими управляет император, а не ссыльный. Когда император выезжал в город, генерал Бертран и Дрюо всегда сопровождали его с непокрытыми головами вне зависимости от погоды. Карета запрягалась четвёркой лошадей, обязательно присутствовали форейторы и верховые, одетые в зелёные камзолы с красными и золотыми вставками. Хотя на следующий день Наполеона можно было увидеть верхом на муле: он разговаривал с крестьянином, который решил разводить оливы. Двое посыльных всегда были наготове — один из них спал у двери. Два гофмейстера всегда присутствовали, когда он играл в шахматы. Все указы, которые он писал или диктовал, начинались так:

«Наполеон, император, суверен острова Эльба, повелевает...» Под диктовку составлялись письма весьма торжественного содержания, хотя речь в них шла всего лишь о доставке мебели или продовольствия. Он скреплял их своими инициалами, приказывал сделать копии и направлял должностным лицам, сидящим в соседней комнате.

Те, кто хотел быть удостоен «аудиенции», должны были сначала обратиться к Бертрану или Дрюо, а затем Наполеон назначал время. Однако им не приходилось долго ждать, и император их приветливо принимал. Иногда Наполеон даже нежно трепал посетителя за ухо, что служило знаком его большого расположения.

Перед переездом во дворец Мулини он решил устроить приём для женщин — новых придворных, чтобы дать им определённое представление о порядках при дворе. Но полковник Кемпбелл крайне критически оценивает эту затею:

«16 мая. Вечером этого дня в гостиной дома Наполеона были устроены «дамские посиделки». Около пятидесяти или шестидесяти женщин, одетых в лучшие платья, разместились в креслах салона. Их спутники устроились позади. Когда вошёл Наполеон, все встали. Сопровождаемый командующим Национальной гвардией и префектом, он обошёл всех собравшихся. После представления он обращался к каждой женщине с вопросом. Если она была не замужем, он интересовался её отцом, если замужем — то сколько у неё детей. После того как этот фарс был доведён до конца, он обратился к двум или трём мужчинам, стоящим подле него в конце комнаты, и наконец удалился, находясь, видимо, под сильным впечатлением от этой нелепой сцены. После этого женщины в сопровождении своих кавалеров направились по домам».

Женщинам, очевидно, весьма понравился фарс, иначе трудно объяснить неприязнь полковника. Может быть, он рассматривал этот приём как ещё один случай чрезмерной «пышности», на которую часто жаловался? Никак нет. Огромные чёрные глаза и лукавая улыбка, неотступно следовавшие за ним, — вот что так неприятно поразило его. Он пишет дальше:

«Я узнал одну молодую девушку, которая вместе с двумя сёстрами находилась рядом со мной. Всех троих я видел у них дома несколько дней назад, когда поручал сделать вышивку на мундире».

Полковник не считал пришедших важными персонами. И тем не менее он чувствовал смущение. Всё дело в том, что синьора Нетта (та самая «молодая девушка») была дочерью и главным посыльным мадам Скварци, придворной кастелянши, которая и передавала ему все новости и слухи двора.

Наполеон всё время «промахивался». То он слишком важно себя держал, то вёл себя чересчур запросто — и всё не по ситуации. Однажды вечером он остался у Пона и его жены. Всё шло прекрасно, если не считать чёрного одеяния мадам Пон, но Наполеон стойко перенёс это. После ужина рыбаки взяли его в море на лов рыбы с помощью сачка и гарпуна при свете факелов. Ночь была спокойной и звёздной. Море бесшумно ласкало прибрежный песок. Запахи с холмов струились на побережье. Наполеон, очарованный прелестью ночи, заметил Пону: «Нам нужно пройтись». Вдвоём блаженно разгуливали они до полуночи. Наконец Бертран, как всегда мечтая о безмятежном сне, вышел на улицу, чтобы встретить их.

— Уже поздно, сир. Пора быть в постели.

Стараясь успокоить своего верного оруженосца, Наполеон сразу же согласился:

— Да, ты прав, Бертран. Пойдёмте.

Но в это время из деревни до них донеслись звуки скрипки.

— Что это?

— Сир, это моряки празднуют свадьбу. Уверен, что там у них сейчас начнётся застолье, — сказал Пон.

Великий полководец, он моментально принял решение: «Давайте пойдём и посмотрим, как танцуют моряки», — и быстрым шагом направился туда, откуда неслась музыка. «О, Боже!» — пробормотал, как обычно, Бертран. Пон с удивлением и страхом посеменил сзади. В этот час, запинаясь объяснял он, когда моряки уже разгорячены вином и весельем, к нему могут отнестись без должного уважения.

— Ерунда! — бросил Наполеон. — Всё, что эти милые люди могут сделать — это пригласить меня распить бутылочку алеатико. Я хочу посмотреть, как танцуют моряки, — и он двинулся дальше. С человеком, до смерти напуганным в Ля Каладе, произошла удивительная перемена.

Но Бертран упорно плёлся позади, неутомимо повторяя свои опасения. Наполеон вдруг остановился и, освещаемый светом звёзд, взглянул на него, как затравленный зверь или как маленький мальчик, пойманный на месте преступления.

«Что ж, хорошо, — проговорил он, — в малом деле так же, как и в большом. Если всё против меня, я сдаюсь». С печалью в сердце и без разговоров они отправились спать. «О, Боже!» — повторял по дороге Бертран. Но у Пона было такое чувство, будто они обманули ребёнка.

Бедный Наполеон. Но ему ещё повезло. Там мог быть полковник Кемпбелл. И кто знает, что бы он сказал?

Вскоре у короля Эльбы появилась своя «армия», состоявшая из вновь прибывших — гвардейцев, поляков и других жандармов — и двух маленьких «батальонов» из жителей Эльбы и корсиканцев. Всего 1200 человек. Крошечный «флот» ещё находился в стадии создания.