Мария, как всегда, внимательно его слушала.

— Во время своего правления, — продолжал он, — я строил крепко и надолго. Как ты думаешь, Мария, они сейчас об этом помнят? Или они думают обо мне как о кровожадном корсиканце, который захватывал их города и убивал их сыновей? Ты знаешь, Мария, что до меня в Париже не было канализации? Ты смеёшься, Мария. Но я хочу остаться в памяти людей не только как великий победитель, но и как человек, который построил канализацию, доки, дороги и каналы, мосты и здания, ввёл пост префекта, учредил справедливые законы.

— Я смеюсь не над тобой, Наполеон, — мягко ответила она. — Я вспомнила о тех глупостях, которые они говорят о тебе.

— Над чем они смеются? — спросил он. — Над теми огромными доками, которые были сделаны по моему приказу в Антверпене?..

Он не стал рассказывать Марии обо всех реализованных делах и проектах, упомянув лишь о некоторых из них. Он рассказал ей о том, как хотел положить конец превосходству Англии в морях и океанах, её преступной политике присвоения себе чужих прав; сделать морские пространства свободными для передвижения кораблей под различными национальными флагами. В этом он рассчитывал на поддержку других стран.

— Я тебя утомил, Мария? — спросил Наполеон, прервав свои размышления.

— Нет, правда нет! Ты ведь знаешь, я люблю тебя слушать. — И это было правдой. Она была горда тем, что её посвящают в такие секретные планы. К тому же она всегда старалась поддерживать его, и если бы даже он неустанно повторял десять заповедей, она бы всё равно внимательно его слушала и не жаловалась. Она была растрогана его откровенностью — великий Юпитер взирал с высоты на неблагодарный мир.

— А теперь, — внезапно проговорил он, — я не могу видеть даже свою жену.

И он начал с теплотой, с излишней теплотой, как ей показалось, рассказывать о Марии-Луизе. Он ни в чём её не винил, считая, что она очутилась в руках жестоких людей, которые перехватывают или задерживают её письма. Он говорил о том, что не собирается сдаваться, что один из его офицеров находится сейчас у императрицы и, по его расчётам, через неделю или две привезёт её на Эльбу.

Мария Валевская ничего не ответила. Она просто не могла сказать ему о том, что Мария-Луиза никогда не приедет.

Ветер посвежел, и стало прохладнее. Внезапно он поднялся на ноги и повёл себя опять как влюблённый юноша.

— Прости меня, Юнона! Нет ни прошлого, ни будущего. Есть только один этот бесконечный день на Олимпе. Моя дорогая Мария, есть только ты и я! Обними же своего потрёпанного жизнью Юпитера!..

Остаток дня прошёл без печали. Александр, одетый в польский костюм, прятался среди деревьев. Наполеон опять играл роль чуткого молодого любовника. Вечером за ужином, находясь в приподнятом состоянии духа, вдали от условностей дворца, он развлекал общество рассказами о своих придворных и о высшем обществе Портоферрайо.

Внезапно он указал в направлении моря:

— Что это там такое?

Весь Портоферрайо сверкал огнями.

Рано утром было доставлено письмо от генерала Дрюо.

Вскоре после завтрака мэра селения Марчиана, находившегося неподалёку, пропустили в палатку Наполеона, и оттуда стали доноситься раздражённые речи. Вскоре пригласили Марию Валевскую. Когда она вошла, Наполеон расхаживал по палатке взад-вперёд, комкая в руке за спиной письмо.

— Доброе утро, моя дорогая. — Он был озабочен, но, как всегда, учтив.

— Что-нибудь случилось?

— Плохие новости. Ты видела огни прошлой ночью?

— Да, Наполеон.

— Эти огни были зажжены в честь императрицы.

— Она здесь?

Для неё это был удар.

— Нет, нет, — произнёс он с оттенком нетерпения в голосе. — Я имел в виду, что они горели в твою честь. Люди думают, что ты — Мария-Луиза, а Александр — король Рима.

— О, мой милый, — проговорила она с широко раскрытыми глазами. — Но почему?

— Ты примерно такого же роста, как Мария-Луиза. И мальчики примерно одного возраста. О вашем приезде рассказали моряки и конюхи — вот идиоты.

Он не стал ей докладывать все подробности этой ужасной ошибки, так как сам не верил в то, что ему сообщили. Дело в том, что после того, как неаполитанский корабль отплыл, к байкам моряков стали относиться с большей серьёзностью. Женщина называла ребёнка сыном императора. Ко всему этому добавились слухи, распускаемые кучерами и форейторами. Некоторые из них когда-то находились на службе в Тюильри и теперь говорили, что, несмотря на вуаль, узнали в прибывшей женщине Марию-Луизу. В конце дня почти все на острове были убеждены в приезде императрицы и вечером без каких бы то ни было распоряжений свыше выразили свой восторг по этому поводу, поставив на окна лампы и свечи. Сам Дрюо был тоже встревожен, так как простые люди не верили ему, и городские власти хотели знать, как им поступить. Если эта женщина приехала ненадолго (как предполагал Дрюо), будет лучше, если она отплывёт ночью.