Жозефина! Жозефина! Помни то, что я тебе говорил: природа дала мне сильную и решительную душу. Тебя она создала из кисеи и кружев. Неужели ты разлюбишь меня? Прости, душа моей жизни: несмотря на то что в моём сердце столько обширных замыслов, оно целиком занято тобой, но страх за нашу любовь делает меня несчастным...

Прощай! Ах! Если ты стала любить меня меньше — значит, ты никогда не любила меня. И тогда я достоин только сожаления.

Бонапарт.

P.S. Войска в этом году неузнаваемы. Уже доставлены и распределены мясо, хлеб, фураж, и моя кавалерия скоро будет готова к наступлению. Солдаты проявляют ко мне невыразимое доверие. Ты одна огорчаешь меня. Ты одна и радость, и мука моей жизни. Поцелуй детей, о которых ты даже не упоминаешь. Это сделало бы твои письма в два раза длиннее и лишило бы ранних визитёров удовольствия видеть тебя в десять часов утра. О, женщина!!!»

Альбенга. Позади остались три дня утомительного пути по идущей вдоль берега извилистой узкой дороге, когда-то считавшейся знаменитой дорогой римского императора Августа. Улеглось беспокойство, с которым он всматривался в просторы Средиземного моря, боясь увидеть там английский флот, перехватывающий французские транспортные суда. Английские корабли могли обстрелять и эту дорогу, по которой они тащили пушки практически волоком и на которой артиллерия не сумела бы быстро занять боевую позицию. Но все обошлось благополучно, и из нового штаба в Альбенге он писал, как делал это каждый день.

«Альбенга, 16 жерминаля.

Час ночи. Мне только что принесли письмо. Оно печально. Моя душа глубоко скорбит. Шове мёртв. Он был главным интендантом моей армии. Ты могла видеть его у Барраса. Любовь моя, я нуждаюсь в утешении... Что есть будущее? Что есть прошлое? Какая таинственная пелена окружает нас и скрывает то, что нам важно знать? Мы проводим наши дни, живём и умираем среди непостижимого...

Тем не менее я, как последний глупец, проливаю слёзы над нашей с ним дружбой, и кто дерзнёт сказать мне, что я не должен этого делать? Душа моей жизни, пиши мне с каждым курьером. Иначе я не смогу жить.

Я здесь очень занят. Болье двинул свою армию. Мы на чужой территории. Я немного устал. Целый день приходится ездить верхом.

Прощай, прощай, прощай. Я отправляюсь спать, ибо сон меня утешает. Он приносит тебя ко мне. Я сжимаю тебя в объятиях. Но увы, пробуждаясь, я по-прежнему оказываюсь страшно далеко от тебя!..

Бонапарт».

Два дня спустя он написал ей ещё одно письмо.

«Альбенга, 18 жерминаля.

Я получаю от тебя письмо, прерванное на полуслове, чтобы, как ты пишешь, поехать в деревню; и после этого ты делаешь вид, что ревнуешь меня — меня, который завален здесь делами и падает от усталости.

Ах, моя дорогая возлюбленная!.. Весна в деревне прекрасна; несомненно, там у тебя есть девятнадцатилетний любовник. Где уж тут тратить драгоценное время на письма тому, кто находится на расстоянии в три сотни лье, кто живёт только памятью о тебе, кто набрасывается на твои послания, как голодный охотник, проплутавший шесть часов по лесу, набрасывается на любимое кушанье. Я недоволен. Твоё письмо всего лишь дружеское. Я не нашёл там хотя бы искры страсти, которая, как мне иногда доводилось видеть, зажигается в твоих глазах... Страх быть не любимым Жозефиной, страх убедиться в её непостоянстве... но я сам придумываю себе беды и несчастья. Существует столько реальных несчастий! Неужели нужно самому создавать их? Не может быть, чтобы ты вдохнула в меня столь пылкую, столь безграничную любовь, не разделяя её сама. Имея такую душу, такой ум, ты не можешь в ответ на мою глубокую привязанность и абсолютную преданность нанести мне смертельный удар.

Ты ничего не говоришь о твоём обычном несварении желудка, наступающем в деревне. Я ненавижу его. Прощай, до завтра, моя сладкая любовь. Я желаю только двух вещей на свете — чтобы моя единственная жена помнила обо мне и чтобы исполнилось то, что определено мне судьбой. Думается, тот, кто каждое мгновение думает о тебе, тоже достоин памяти.

Мой брат здесь. Он с радостью узнал о нашей свадьбе и горит нетерпением познакомиться с тобой...

Ты получишь апельсины, духи и душистую воду из флёрдоранжа, которые я посылаю тебе.

Жюно и Мюрат почтительно кланяются.

Целую тебя ниже груди».

Ночь тонула во мраке. Дождь лил как из ведра.

Он стоял на круто вздымавшейся над деревушкой Альтаре высоте, обозначенной на карте как Капа-Бьянка, и смотрел на проплывавшие мимо клубы тумана, заметные только благодаря фонарю, который держал один из его помощников.

Время от времени до него доносился глухой звук выстрела австрийской пушки. Перед ним шла колонна пехотинцев, прятавших головы от дождя, ругавшихся, спотыкавшихся, скользивших, падавших, но всё же продвигавшихся по узкой неровной дороге. Офицеры подгоняли их криками. Люди возникали в тусклом свете фонаря и снова исчезали во тьме подобно привидениям. Вода ручьями стекала по его плащу. Он прокричал им: «Вперёд! Вперёд, мои храбрецы!»

Перед ним, растянувшись от Савоны до Кадибонского перевала, проходили промокшие от дождя батальоны Массена. Их командир стоял рядом и кричал офицерам, чтобы те велели колонне сомкнуться. Вдали, в темноте, к востоку от них, вверх и вниз по каменистым горным дорогам, которые дождь превратил в настоящие ручьи по щиколотку глубиной, тянулась дивизия Лагарпа. А на западе, довольно далеко отсюда, сражалась с ещё более трудными тропами, которые вели к Альтаре, дивизия Ожеро. Связной предупредил его, что выступление Ожеро задержалось из-за раздачи поздно прибывшей амуниции и оружия. К чёрту этих интендантов! Нервы его были на пределе. Казалось, сама ночь полна тревоги, ожидания и предчувствия важного события. Близился рассвет двадцать третьего жерминаля (или двенадцатого апреля).