Из зеркала на Бонапарта взглянуло его собственное землистого цвета, со впалыми щеками лицо. От этих мыслей оно просияло.

Бертье, сорока двух лет от роду, офицер инженерных частей при старом режиме, позднее начальник штаба Альпийской армии Келлермана, без всякого воодушевления кивнул громадной курчавой головой.

— Да, мой генерал, — сказал он. — Несомненно.

Очевидно, он ещё не составил мнения о новом молодом командующем. Они познакомились всего лишь два дня назад в Антибе.

Однако новый главнокомандующий обладал острым глазом, позволявшим ему сразу определять опытных подчинённых, даже если он знал о них только из докладов или по личным делам, хранившимся в военном министерстве. Ещё будучи в Париже, после того как Дювинье по глупости отказался служить у него начальником штаба, он настоял на переводе на эту должность генерал-майора Бертье.

Он оборвал разговор.

— Хорошо! — Тон Бонапарта неожиданно стал резким. — Мы понимаем друг друга, генерал. Теперь за работу. Кампания начинается прямо сейчас. Я буду отдавать распоряжения в письменной форме, диктуя их своим секретарям. Вы будете перерабатывать их в чёткие и ясные приказы соответствующим командирам и следить, чтобы те при первой возможности являлись ко мне расписаться в их получении. Таким образом мы не станем терять время на бесполезные обсуждения.

Он заглянул этому уже не молодому человеку в глаза. По своему опыту он знал, как много споров происходит между начальниками штабов и главнокомандующими. Теперь только один человек будет управлять армией, и управлять деспотично. Только один ум может постичь драму войны. Необходимы лишь исполнители. Он добавил более любезно, но с прежней властностью:

— Не сомневаюсь, что у вас есть желание без промедления создать штаб. Я предлагаю вам расположиться в другой комнате этого же дома.

Бертье поднялся, потянулся за своей роскошной треуголкой и надел её. На его толстом, уродливом лице легко было прочесть сомнение и недовольство.

— Конечно, мой генерал, — сказал он и отдал честь.

Короткая, неуклюжая фигура Бертье скрылась за дверью.

Оставшись один, молодой главнокомандующий мрачно улыбнулся. Один готов! Он был уверен, что сейчас Бертье спрашивает себя, что за фрукт этот Бонапарт. Ничего, скоро узнает. Теперь осталось добить ещё троих: дивизионных генералов Массена, Серюрье, Ожеро. Они дожидались своей очереди в прихожей. Все трое были немолоды, значительно старше его и имели за плечами блестящую военную карьеру. И если Бонапарт хорошо знал их по докладам или предшествующей службе, то они, ограниченные своей военной специальностью, не знали о нём ровным счётом ничего. Для них, как и для Шерера, он был артиллерийским генералом, генералом-выскочкой, который получил пост главнокомандующего незаслуженно — в результате политических интриг и своей женитьбы на одной из любовниц Барраса. Эта мысль причиняла ему боль. Он мог догадываться, какие язвительные шутки отпускали за его спиной. Очень хорошо. Они у него ещё попрыгают. Они его ещё не знают. Никто ещё не знает его.

На мгновение в нем проснулся актёр. Он встал в позу перед зеркалом и принялся разглядывать себя. Невысокая тщедушная фигура. Землистого цвета лицо со впалыми щеками и тонкими, но чувственными губами. Глаза, загоравшиеся от воодушевления и становившиеся порой холодными и злыми. Он выглядел мальчишкой. И это был человек, собиравшийся свершить великие дела, человек, которого должна полюбить Жозефина? Он сделал движение, чтобы надеть генеральскую треуголку. Нет. Позже. Он подошёл к шнурку звонка и дал генералам сигнал войти.

Они вошли — трое мужчин, двое из которых были значительно крупнее его. Один из них, Ожеро, был настоящим великаном с огромным, крючковатым, как клюв хищной птицы, носом. По их небрежному приветствию он понял, что в прихожей эти трое только что подшучивали над ним. Для них, генералов с блестящей репутацией, это было уж слишком: им предлагали тащить на буксире этого маленького парижского интригана и на ходу обучать его военному делу.

Он знал о них всё. Только один мог считаться порядочным человеком, бывший граф Серюрье, высокий, с мрачным лицом, обезображенным шрамом, с массивным, тяжёлым подбородком. Его челюсть была прострелена пулей из мушкета ещё раньше, чем главнокомандующий родился на свет. Ему было теперь пятьдесят четыре года. Надёжный солдат, практик старой школы, унаследовавший всё, что мог, из дореволюционных порядков. Двое других — авантюристы из плебеев, выдвинувшиеся в дни Революции. Карьера Ожеро походила на историю из сказок «Тысячи и одной ночи». Прекрасный наездник и лучший фехтовальщик отборного кавалерийского полка, он, убив ударившего его офицера, спасся бегством и стал сержантом в русской армии, воевавшей с турками. Потом он пробрался в Пруссию, где завербовался в знаменитую гвардию Фридриха Великого, откуда вскоре дезертировал и зарабатывал себе на жизнь, давая уроки фехтования в Дрездене. Попав под амнистию в связи с рождением наследника престола, он вернулся во французскую армию и стал членом французской военной миссии в Неаполитанском королевстве. Затем Ожеро бежал с прекрасной молодой гречанкой в Лиссабон и вернулся во Францию только в 1790 году. Здесь он получил звание капитана, а в Вандее и на Пиренеях в 1793-м дослужился до дивизионного генерала. Богатая приключениями жизнь для тридцативосьмилетнего мужчины... Стоявший рядом с ним Массена — худой, с хитрым выражением лица, волчьим профилем и носом почти таким же длинным, как у Ожеро, — тоже был солдатом старой армии. Родившийся в Ницце и начавший карьеру юнгой, после четырнадцати лет службы он ушёл в отставку, чтобы стать контрабандистом, а то и пиратом, но с начала Революции записался на сверхсрочную службу, что дало ему возможность быстро продвинуться до дивизионного генерала. Все знали, что он не любил никого и ничего, кроме денег и женщин, и пользовался тем и другим не церемонясь. Но на поле брани до него было далеко даже Ожеро. Ещё до Революции, будучи сержантом, он был тайно посвящён и достиг высокой степени у франкмасонов, которые более других способствовали разрушению старого порядка вещей. (Новый главнокомандующий также был посвящён в масоны, но предпочитал не афишировать это). Через два месяца Массена должно было исполниться сорок лет.

Несколько мгновений он рассматривал эту угрюмую и враждебно настроенную троицу. Двое из неё выглядели не лучше разбойников. Он ничего не имел против этого.

Пусть оставляют себе всё награбленное добро до тех пор, пока сражаются за него, Бонапарта. Но сначала он должен подчинить их себе, сделать послушными своей воле. С искренним дружелюбием он подошёл к ним и пожал руку каждому.

— Как ваши дела, Серюрье? Я слышал, что ваша дивизия испытывала недостаток в продовольствии и обуви. И то и другое приказано доставить немедленно. Мне рассказывали, что ваши войска самые подготовленные в армии, и вы сами для них — образец и пример. А вы, Ожеро? Наслышан о ваших подвигах. В Лоано вы показали себя прекрасно. И вы, Массена, тоже. Я читал об этом в Париже и жалел, что меня не было с вами. Должно быть, австрийцы бежали врассыпную! Ваша атака была для них как гром среди ясного неба. — Он широко улыбнулся, чтобы польстить им. — Теперь у вас будет ещё больше поводов прославиться. Мы скоро обсудим это. — Говоря банальности, он старался проявить всё своё обаяние (казалось, в этот момент проснулась его итальянская кровь), чтобы завоевать их расположение. — Да, в Париже было не спокойно, но всё уладилось. Правительство держится прочно. А люди думают только о развлечениях. Театры и танцевальные залы переполнены. Все веселятся. Вы, возможно, слышали, что я женился? На очаровательной женщине, аристократке «старого режима», но настоящей республиканке. Я обожаю её. Я должен показать вам её портрет.

Он достал из нагрудного кармана миниатюру и передал им. Бонапарт не мог не упомянуть о Жозефине. Это был смелый вызов.

Пускай позлословят о ней в открытую — о ней, которой он так явно гордился! Пока генералы флегматично рассматривали портрет, он думал о том, принесёт ли сегодня курьер письмо от неё.

— Разве не красавица? Она так добра, так мила, так грациозна. Кто увидит её, тот сразу влюбляется. Она бесподобна! — Он увлёкся, радуясь возможности поговорить о жене.

Не подмигнул ли Массена своему другу Ожеро? Внезапно посуровев, Бонапарт отобрал миниатюру, взял треуголку и нахлобучил её на голову.