Саличетти улыбнулся.

— Чудесно! Ты совершенно правильно делаешь, что идёшь на Милан, а не на Мантую. В Мантуе не найдёшь миллионов, сколько ни бейся. Зато, взяв Милан, ты сможешь осыпать золотом весь Париж. Предоставь это мне, дорогой мой. Я знаю, как раздобыть деньги — если, конечно, они есть; это моя профессия. — Он снова улыбнулся. — Кроме того, я занимаюсь политикой намного дольше тебя и знаю эту шайку мошенников как свои пять пальцев. Я играю в эту игру со времён Революции. Но твоя игра, Бонапарт, крупнее — теперь я в этом уверен. Вот почему я на твоей стороне. — Саличетти на мгновение задумался; его губы скривила коварная усмешка. — Я умею играть на человеческих струнках и заставлять людей понимать свою выгоду. Все они хорошо знают меня. Не забывай: я ведь из монтаньяров [36] , цареубийца чистой воды! — Он снова цинично усмехнулся. — Подкупи их! Искупай в золоте! Как только ты дашь им денег — а взяв Милан, ты сможешь дать столько, сколько им и не снилось, — они развяжут тебе руки. Можешь положиться на меня: я из кожи вон вылезу, а денег тебе достану!

Бонапарт искоса поглядел на лукавого бесчестного корсиканца, которого знал много лет. Да, тут Саличетти можно было доверять, потому что они становились соучастниками преступления. Саличетти не желал терять свою монополию на грабёж Италии. Кроме того, Саличетти уже впутался в опасную историю с нарушением субординации в Пьемонте. Он, Бонапарт, искусно заманил его в эту ловушку.

— Конечно, я подумал об этом, — уже более спокойно ответил он. — Я ведь не дурак. Я тоже их знаю. Ещё будучи в Пьяченце, я написал Карно и сообщил, что пришлю им десять миллионов. — (В том же письме он пылко благодарил Карно за то, что тот приглядывает за его «безумно любимой женой»). — Письмо ещё в дороге. Кое-что из этих миллионов мне компенсирует этот старый скряга герцог Моденский, который тоже запросил перемирия. Все эти князьки ужасно перепугались, и все готовы платить! Но ты правильно говоришь, в Милане я получу больше. Я собираюсь наложить на Ломбардию контрибуцию в двадцать миллионов, причём постараюсь перевести как можно больше денег в слитки золота и отослать их в Париж. Во французском казначействе не видели столько денег с самой Революции. Можешь верить, они у меня будут купаться в золоте, лишь бы не мешали! — Он снова сделал несколько шагов по комнате, видя в зеркалах, мимо которых проходил, своё осунувшееся измождённое лицо. — Но всё это в будущем. Сейчас самое главное — немедленно воспрепятствовать назначению Келлермана. Я ни за что не соглашусь разделить с ним армию!

Саличетти миролюбиво кивнул.

— Согласен. Но если ты сумеешь использовать свои козыри, этого не произойдёт. Даже если Директория подпишет его назначение, Келлерман сможет его получить и прибыть сюда только дней через десять, а то и позже. За этот срок назначение можно десять раз отменить. Я сам немедленно напишу Директории и официально заявлю, что подобная смена командования приведёт к катастрофе. Я напишу и другим людям — тем, кто дёргает за верёвочки. Бертье тоже может написать нечто подобное Карно как военному министру. Собственно говоря, сам Карно человек умный и порядочный. Я уверен, что он написал это письмо только потому, что на этом настояли другие члены Директории. Мы можем начать агитировать Париж. Все армейские поставщики и банкиры — люди, которые мечтают получить лакомый кусок от итальянского пирога, — будут на твоей стороне. Они прекрасно знают, что никакой другой генерал не даст им такой возможности: старого Келлермана разобьют через месяц. К счастью, — тут он криво усмехнулся, — твоя жена ещё в Париже. Поэтому ты, мой друг, напишешь ей очередное замечательное письмо, которое — с полным уважением и соблюдением субординации — недвусмысленно сообщит им, что ты ни с кем не намерен делить руководство армией. Вот так!

Саличетти поднялся со стула, потянулся за новенькой шляпой и извинился.

— Я должен идти. Нужно многое успеть. Твой друг здешний епископ заявляет, что серебряная утварь кафедрального собора имеет главным образом художественную ценность, которая будет утрачена при переплавке. Вместо этого я потребовал у него пятьдесят тысяч франков. — Он засмеялся. — Этот старикашка предлагал мне собственное серебро и расписку на тысячу цехинов. Может быть, я и приму этот подарок. В конце концов, никогда не поздно вернуться к вопросу о церковном серебре. — Он снова засмеялся. — Ты знаешь, как они меня здесь прозвали? Я видел пришпиленный к стене пасквиль против меня. Там меня называют «ненасытный мародёр Саличетти». Ничего, скоро они обзовут меня похлеще. Мы толком ещё и не начинали. Увидишь, что будет в Милане!

Бонапарт внезапно помрачнел, осуждающе посмотрел на комиссара и покачал головой:

— Не будь слишком суров с епископом, Саличетти. Я не хочу, чтобы церковь натравила на нас всю страну. Мне ведь предстоит управлять Ломбардией!

Саличетти засмеялся и надел шляпу с пером.

— Ладно, дружище! Но если ты хочешь, чтобы у тебя были развязаны руки, то я хочу этого вдвойне. Послушай, прежде чем браться за письмо Директории, сначала как следует выспись. До свидания!

Он вышел — элегантный светский человек, каким оставался всегда.

Да... Саличетти мог быть чрезвычайно полезен. Придётся приложить много сил, чтобы удержать его на вторых ролях.

На следующий день, последовав совету Саличетти и как следует выспавшись, Бонапарт занялся письмом к Директории. Он подавил бешеное негодование и стал писать в уважительном тоне, соблюдая безупречную субординацию и составляя каждую фразу так, чтобы она не несла в себе ничего оскорбительного.

«Исполнительной Директории

Штаб-квартира, Лоди, 25 флореаля IV года,

(Согласно стоявшему на его столе итальянскому календарю было 14 мая 1796 года).

Я только что получил почту (они не должны догадаться, что он всю ночь раздумывал над ответом), доставленную курьером, который убыл из Парижа шестнадцатого числа. Ваши надежды сбылись: в этот час вся Ломбардия находится под властью Республики. Вчера я направил в Милан дивизию, приказав ей обложить цитадель. (Он не стал упоминать о том, что собирается сам с триумфом въехать в столицу). Болье со всей его армией стоит в Мантуе, которую постигло наводнение. Он найдёт там свою смерть, ибо это самое нездоровое место во всей Италии.

Армия Болье всё ещё многочисленна; он начинал кампанию, обладая огромным превосходством в численности (совершенно незначительным!) Император посылает ему подкрепление в десять тысяч человек, которое уже находится в пути. (Так что поосторожнее, господа из Директории!)

Я считаю решение разделить Итальянскую армию на две части плохо обдуманным политическим шагом; раздел командования между двумя разными генералами противоречил бы интересам Республики. (Вот вам, не в бровь, а в глаз!) В экспедиции против Ливорно, Рима и Неаполя нет особого смысла (это идиотская идея Карно, выдвинутая в угоду атеистически настроенным членам Директории, ненавидящим Папу Римского!); её можно было бы провести силами двух дивизий на обратном пути после того, как будет покончено с австрийцами, иначе эти последние смогут ударить нашим силам в тыл. (Он делал вид, будто всерьёз принимает этот дурацкий план, и в то же время намекал на его рискованность. Сколь же лучше был его собственный план, который он раз за разом тщетно предлагал Директории: оттеснить Болье через перевал Бреннер в Баварию, затем объединиться с Рейнской армией Моро и одним махом разделаться со всей вражеской коалицией. Он повторял вновь и вновь, что их настоящим врагом была вовсе не Италия, а Германия).