— Что, храбрец? — спросил его Бонапарт. Он готов был обнять каждого из своих солдат.

Дюпа снова торжественно отсалютовал ему.

— Хочу подать жалобу, мой генерал. Во главу колонны поставили гренадеров. Эта привилегия принадлежит моему отряду. Я имею честь требовать её соблюдения, мой генерал. — И гигант снова отдал честь, оставаясь предельно серьёзным.

Бонапарт улыбнулся:

— Конечно, майор! Это право стрелков. Никто не лишит вас славы, к которой вы стремитесь. Массена! Второй батальон карабинеров настаивает на том, чтобы возглавить колонну. В такой просьбе отказать нельзя. Пропустите батальон вперёд!

Дюпа снова торжественно отсалютовал.

— «Спасибо, мой генерал!

Этот случай потряс его до глубины души: вот тот дух, который он — и только он — сумел разжечь в этих оборванных, готовых взбунтоваться солдатах, встреченных им в Ницце. За какой-нибудь месяц они полностью переменились. С такими частями, требующими послать их на почти верную смерть, можно завоевать весь мир! Он стоял среди гренадеров, которые при его виде смеялись и громко кричали:

— Ну когда же мы пойдём в атаку, генерал? Дьявол! Мы. схватим простуду, пока дождёмся приказа!

Он тоже смеялся, стоя в самой гуще своих солдат.

— Конечно, я мог бы отдать приказ хоть сейчас, мои храбрецы! Но какой в этом толк? На середине моста вы остановитесь и устроите перестрелку с врагом, а тогда пиши пропало — всё пойдёт насмарку! Мне нужны парни, которые пройдут мост из конца в конец и которых ничто не сможет остановить!

Тут вся толпа громко завопила:

— Приказывай, генерал! Приказывай! Сам увидишь! Мы не остановимся! Мы вышибем этих проклятых австрияк! Загоним им штыки в брюхо! — Они заверяли его в своём яростном желании идти в атаку, выкрикивая самые непристойные ругательства и угрозы в адрес врага. Неистовое возбуждение пылало в нем, толкало его тщедушную фигурку туда и сюда. Они с таким азартом требовали приказа, как будто их ждала не смерть, а неслыханно сладострастная оргия.

Момент приближался. Он позвал Бертье и приказал ему отправить приказ Сюньи усилить артиллерийский огонь.

Грохот пушек заглушал слова, но он всё ещё ходил между этими людьми, горячечно, фантастически возбуждёнными близостью неминуемой смерти, навстречу которой им предстояло идти.

Он смеялся, говоря с ними, и сам преображался под влиянием овладевшего им душевного опьянения.

Внезапно Бонапарт изменил тон. Он больше не шутил.

— Ничто не может остановить нас, мои храбрецы! Что значит этот мостик, эта речушка для таких солдат, как вы? Мы выбьем австрийцев, этих трусливых наёмников, с той стороны, вышибем их из Италии! Я обещал повести вас к славе! Сегодня вы завоюете славу — славу, которая разнесётся по всей Европе и обессмертит ваши имена!

Они подхватили это слово, полное таинственного очарования, и по рядам понеслось:

— Слава! Слава! Давай приказ, генерал! Давай приказ!

Их крики заставили Бонапарта безумно расхохотаться.

Это было общее помешательство, которое коснулось и его.

— Ждите! Не будьте нетерпеливыми! Я отдам приказ в нужное время! Вы получите свою славу! Если что-то и принадлежит Итальянской армии, так это честь быть авангардом, честь быть элитой! Вы ринетесь по мосту, не останавливаясь ни на шаг, и сметёте этих австрийцев! Во всех французских армиях не останется ни одного солдата, который не узнает о вашей славе! Ваши дети и внуки будут греться в её лучах!

Он ощутил, что сам теряет самообладание от этого хриплого рёва:

— Слава! Слава! Да здравствует Республика!

Было шесть часов. Наверно, Жубер и Ожеро уже готовы поддержать атаку. Он поискал взглядом командиров авангарда. Они стояли во главе колонны гренадеров, сразу за Дюпа и его карабинерами. Там был Массена со своими адъютантами, там были Даллемань, Ланн, Ланюсс, Моннье со знамёнами в руках. Незадолго до того он приказал закрыть ворота, чтобы защититься от какого-нибудь шального пушечного ядра. По приказу командиров колонна подравняла ряды и внезапно притихла, тревожно ожидая сигнала открыть ворота и рвануться вперёд. Снаружи беспрерывно громыхали пушки Сюньи; один раскат переходил в другой. Казалось, что австрийский огонь стал не таким плотным.

Момент настал. Он выхватил шпагу и взмахнул ею.

— Барабаны, бейте атаку! Вперёд!

Его голос утонул в треске барабанов и диких, восторженных криках ринувшейся вперёд колонны. Ворота распахнулись настежь. Бонапарт видел, как в них исчезали командиры, видел, как колонна быстро заворачивала налево. Он обернулся к стоявшему рядом начальнику штаба.

— Бертье, будьте готовы собрать их, если они дрогнут! — Крикнув это, он бегом поднялся по лестнице на крепостной вал. Саличетти последовал за ним.

— Генерал, неужели они смогут это? — спросил Саличетти.

— Смогут и сделают! — яростно ответил Бонапарт. Его душа была с ними.

Как они шли! С крепостного вала он хорошо различал головную часть колонны, вступившую на мост. По обе стороны от них били французские пушки. На том берегу раздался страшный грохот. Он видел, как картечь хлестала по деревянному мосту, срывая щепки, видел людей, падавших впереди, справа и слева. Но колонна рвалась вперёд, а гигант Дюпа потрясал трёхцветным знаменем, подбадривая своих неистовых карабинеров. Трах, трах, трах! Австрийская картечь взорвалась ниже, превратив голову колонны в кучу распростёртых людей. Дюпа всё ещё размахивал знаменем. Оставшиеся в живых перепрыгивали через трупы и бежали вперёд. Каждая австрийская батарея, каждый австрийский стрелок палили так быстро, что едва успевали заряжать. Клубы дыма застлали мост. В них всё ещё виднелись французские знамёна. Трах! Этот залп был оглушительным. Он с тревогой увидел, что голова колонны заколебалась и отпрянула. Вокруг стоял адский грохот.