Продолжая свой рассказ, купцы цокали языками, возводили очи горе, всплёскивали руками и нарисовали такую жуткую картину тревоги и хаоса, царящих в Самарканде, что расчётливый немец невольно задумался, а стоит ли ему вообще спешить. Разум подсказывал ему, что в смутное время лучше держаться подальше от великих столиц и государевых дворцов. На другой день он сказался больным и никуда не поехал из довольно уютного караван-сарая. За целый день из Самарканда не притекло ни одного человека. В четверг, продолжая оставаться в этой точке на полпути, Шильтбергер дождался каравана, идущего из Самарканда в Ходжент. Он тотчас пристал к караванбаши, которого звали Алладдином Аль-Джангери, с расспросами о том, что происходит в столице. Алладдин оказался весьма говорливым малым и нарассказывал такого, что у Джильберге волосы на голове зашевелились.

— Тамерлан мёртв, это я могу точно сказать, — говорил он. — Его смерть будут ещё долго утаивать от народа, а тем временем обстряпывать свои делишки. Сейчас всякий здравомыслящий человек предпочитает исчезнуть из Самарканда, чтобы ненароком не оказаться замешанным в том или ином заговоре или не попасть под горячую руку заговорщикам.

— А что Султан-Хуссейн? Где он сейчас? Не слышно?

— Ну да, не слышно! То там, то тут — грабят, поджигают дома, насилуют. Говорят, к нему сейчас идёт рать из Хорезма, сплошь из узбеков, а эти узбеки — известный народ. Дикари и разбойники. Не приведи Бог, чтобы хотя бы тысяча их жила в Самарканде, а тут целое войско нагрянет! Кого ж ещё мог собрать Султан-Хуссейн, как не отребье! Но ведь и этого мало.

— А что ещё такое?

— Аллахдад, которого Тамерлан страшно обидел, ведёт своё войско на Самарканд и хочет отомстить обладателю счастливой звезды за обиду, ещё не зная, что Тамерлан мёртв.

— Чем же обидел Тамерлан своего лучшего полководца?

— Как? Вы не знаете?

— Увы, нет.

— Да ведь когда кончились все эти бесконечные праздники по поводу объявления войны Китаю, Тамерлан подозвал к себе Аллахдада и сказал: «Аллахдад! Я уже стар и немощен, a ты моложе меня. Хочу уступить тебе свой престол, но при одном условии — если ты три раза подряд обыграешь меня в шахматы».

— И что же Аллахдад? Не может быть, чтобы он обыграл в шахматы лучшего шахматиста во всей вселенной.

— В том-то и дело! Баязет не мог обыграть нашего Тамерлана, а Аллахдад обыграл. Но хазрет вдруг, заупрямился и сказал: «То была шутка, и никакой престол свой я тебе отдавать не собирался. Откланивайся и проваливай». Тот смирился поначалу, но потом гордыня его обуяла, и решил он во что бы то ни стало отнять у Тамерлана трон, тем более что отныне он по закону принадлежит ему, ведь условие было выполнено — трижды Аллахдад обыграл Тамерлана в шахматы, и были свидетели, когда Тамерлан обещал отдать трон в таком случае. Так что неизвестно, какая участь уготована Самарканду в ближайшие дни.

— И всё-таки мне не верится, что Аллахдад мог обыграть в шахматы самого Тамерлана.

— Аллах свидетель!

— Ну, хорошо, а что слышно там про послов эмира Энрике? — спросил Джильберге, надеясь хоть немного пролить свет на жизнь Мухаммеда Аль-Кааги, которого Тукель предпочла ему, светловолосому минбаши из Шварцвальда.

— Это какого эмира Энрике? Который из Хузистана?

— Да нет же! — удивился немец неосведомлённости караванбаши. — Который сидит на острове франков.

— Ах, этого! Это вы про цапель спрашиваете?

— Почему цапель?

— Ну как же почему? Помните, они когда ещё только в Самарканде объявились, то ходили в таких смешных костюмах, будто цапли? Их в народе так цаплями и прозвали с тех пор. Потом уж они спохватились, что у нас тут благопристойные люди живут, и стали в нормальных одеждах ходить. Так вот, их, сказывают, упрятали в зиндан. Туда же, где сидят пленные четыреста китаёзов. А китаёзы голоднющие, сволочи, как накинулись на этих цапель, разорвали их на мелкие кусочки и сожрали всех разом.

— А который при них был сопровожатаем? Мухаммед Аль-Кааги?

— Про этого я, уважаемый, ничего не знаю. Должно быть, его тоже в зиндан к китайцам.

Не зная, во что верить, а во что не верить из рассказов останавливающихся в караван-сарае купцов, минбаши Джильберге провёл здесь ещё два дня. Слухи сюда прилетали настолько противоречивые, что если бы составить полный их свод, то можно было бы подумать, будто весь мир возвратился в свой изначальный хаос. Поздно вечером в субботу пришёл очередной караван, караванбаши которого сообщил потрясающую новость. Он сказал, что Тамерлан и впрямь умер и три дня лежал мёртвый, покуда не принесли того самого песка, которым пророк Мухаммед совершал тайамум, прежде чем получить из рук Джабраила пресветлую Мазари-Шариф [174] . Положив Тамерлана во гроб, его полностью засыпали этим песком, и так он лежал ещё полдня, как вдруг зашевелился, встал, вылез живой из гроба, и мало того — отныне у него обе руки и обе ноги целые и здоровые, как будто он и не хромал никогда.

И ещё целое воскресенье просидел Йоханн Шильтбергер в караван-сарае на полпути от Ходжента до Самарканда и наконец не выдержал. Лицо Тукель снилось ему каждую ночь, белое от белил и зовущее его. Рано утром, между вчерашним ночным намазом и сегодняшним предрассветным, он пустился в путь, не щадя лошадей, и к позднему вечеру прибыл в Самарканд. Он тотчас же отправился в Синий дворец, дабы лично узнать, как там великий обладатель счастливой звезды, живой ли он, мёртвый или воскресший. Некоторые следы разрушений внутри дворца свидетельствовали о том, что здесь происходили рукопашные бои. Но стража довольно быстро пропустила минбаши, а значит, власть здесь была прежняя. Потомившись ещё полчаса, он дождался, что его провели в покои Тамерлана.