"Мужская" была представлена дородными женщинами, предпочитавшими мужскую одежду, копирующими мужские привычки и манеру поведения. Вначале эта гомосексуальность шокирует, но потом к ней привыкаешь и смотришь как на само собой разумеющееся. Но это с одной стороны. Как сказала одна из санитарок, приобщённая к отбыванию наказания в медицинском пункте: "Ты не можешь оставаться просто женщиной. Попадая в камеру, ты становишься либо женщиной-мужчиной и подчиняешь себе некоторую часть камеры, либо наоборот. Не все выдерживают такое!".

Как-то меня вызвали вечером к женщине во вторую галерею. Диагноз конвоирши: маточное кровотечение под вопросом.

– Камера становись. Иванова к двери!
– скомандовал дородный сержант в юбке.

Невысокая девушка под сальные выкрики сокамерниц подошла к проходу. Шутки предназначались очевидно мне, так как любое событие - это развлечение серых будней отсидки.

В заключенной я узнал маму ребёнка, который лечился в кишечном отделении детской инфекционной больницы, где я работал на пятом курсе. Мальчик большую часть времени провёл в боксе, так как мать посещала его не чаще раза в неделю. По слухам, она была под следствием за грабёж и бандитизм. Но тогда не верилось, что аккуратная, миловидная и хрупкая на вид женщина может быть причастной к подобному роду деятельности.

– Здравствуйте, доктор. У меня кровотечение, - надрывным голосом произнесла заключённая, - живот болит!

За прошедшие полтора года её внешний вид разительно изменился. Растрёпанные волосы, постаревшее осунувшееся лицо, хотя ей было не больше двадцати лет, вдобавок искусственная флегмона под глазом (заключенные с целью перевода в медпункт вводили себе зубной налёт в повреждённые слизистые), рваное тряпье и рваные вьетнамки вместо офисной юбки, блузки и лакированных туфель на высоком каблуке.

– Покажите подкладную!

В СИЗО имелось гинекологическое кресло, но оно было в приёмнике, да и гинеколог работал лишь на четверть ставки. После моих слов на лице у неё промелькнула растерянность. Но спустя мгновение она извлекла её на обозрение. Рядом стоящая конвоирша, со злобой улыбнулась:

– Не вижу, женщина, ничего, свидетельствующего о вашем заболевании.

– Я её только что поменяла.

– Давайте старую, - настаивал сержант.

– Её уже вынесли.

– Давайте осмотрим ваш живот! Как это можно сделать?
– спросил я у конвоирши.

– Да какой живот? Как банк грабить - живот не болит, а как на зону ехать - так вся разболелась!

– Раз пришли, надо исключить острый живот, - настаивал я на своём.

– Вы согласны осматривать её здесь, прямо в камере?

– Если ничего другого не остаётся, то я согласен...

– Хорошо, я сейчас вызову старшего разводящего, и мы впустим вас в камеру.

Так я оказался впервые в камере. Солдатская казарма является раем по сравнению с камерой на сорок шесть человек, в которой трёхярусные кровати теснятся друг с другом подобно небоскрёбам на Манхэттене. Затхлый запах пота, плесени, кислой еды и дешёвых духов. Скудное освещение, сохнущее на верёвках бельё. Десятки любопытных глаз, всматривающихся в вечернее развлечение. Шуточные выкрики в мою сторону, подхватываемые дружным гоготом. Но с приходом разводящего все замолчали.

– Все лицом к стене, руки за спину, - скомандовал старший прапорщик. Никто не смеется, тишина, и у меня появляется возможность провести пальпацию живота. Но чем больше я её осматривал, тем больше соглашался с мнением конвоирши по поводу состояния здоровья заключённой.

– Вы знаете, девушка, признаков кровотечения я у вас не нахожу. Пульс немного частит, артериальное давление в норме, живот мягкий.

– Вся камера может подтвердить... было!
– прокричала она с надрывом.

– Извините. Если появится ещё кровотечение, вы меня вызовите. Но подкладную не выбрасывайте. Наутро я вам назначу сдать анализ крови и осмотр гинеколога. А пока примите вот эту таблетку, - сказал я ей, протягивая но-шпу.

Это был максимум в той ситуации. Перевод из галереи в медпункт согласовывался со многими инстанциями и редко осуществлялся в вечернее время. К тому же утром после осмотра хирургом её могли бы перевести в ещё более худшие условия, если диагноз не подтвердится.

– Как сын ваш, с кем он остался?
– напоследок рискнул спросить я.

– С бабушкой!
– машинально ответила она.
– Откуда вы знаете?
– на лице появилось выражение недоумения.

– Вы меня не узнаёте?

– Нет!

– Встречались мы уже раньше, но в других условиях.

Выйдя из камеры, вздохнул с облегчением. Всё это время чувствовалось какое-то напряжение, витавшее в спёртом воздухе. Наутро доложил о ночном вызове начмеду СИЗО, а на следующем дежурстве во время телесного осмотра галереи узнал, что она ушла по этапу.

Так я и проработал все оставшиеся до выпуска три месяца, чередуя СИЗО и СПбПБСТИН (психиатрическая больница строгого и интенсивного наблюдения).

27.03.1998 г.