Шрифт:
Кое-кто из нас постоянно роптал, но Берт и я — никогда [76] . Во мне все еще жила память о чикагском яблочном складе, о бочонках с яблоками, которые приходилось поднимать с пола, о штабелях, растущих все выше и выше, о вечно ноющей спине, а в Берте — память о длинных днях за плугом на отцовской ферме.
Было во всем этом нечто, что я моментально распознал. В прежней жизни мне приходилось бывать на скачках. Я работал, помогая ухаживать за рысаками [77] , и кое-что заметил. В нашу конюшню (у нас было четыре лошади, участвовавшие в бегах), а может быть в соседнюю, привели норовистого коня. Возможно, лошадь была просто упрямой, и два ее тренера применяли к ней совершенно разный подход.
76
…но Берт и я — никогда. — Берт в «Мемуарах» — товарищ Андерсона по службе, который до войны жил со своими родителями на ферме неподалеку от Клайда.
77
…мне приходилось бывать на скачках. Я работал, помогая ухаживать за рысаками… — Андерсон вспоминал о своем увлечении бегами и скаковыми лошадьми: «Мое знакомство с ипподромом произошло, когда мне было пятнадцать или шестнадцать лет. Человек по имени Том Уайтхед был хозяином партии скаковых лошадей. Вместе с ним я ездил по сельским ярмаркам, занимая скромную должность конюха или грума.
В раннем отрочестве я полюбил скаковых лошадей, жил рядом с ними, ухаживал за ними и теперь знаю почему: они были самым прекрасным из всего, что меня окружало» (Sutton William A. The Road to Winesburg. P. 32).
— Я поставлю стервеца на место. Или он сделает по-моему, или я его прикончу.
Такой человек должен обладать изрядным мужеством, и я видел людей, которые, сражаясь подобным образом с норовистыми лошадьми, рисковали собственной жизнью.
Стойла находились по одну сторону широкого открытого пространства конюшни, и в одном из них — норовистый жеребец. Его только что привезли, и было известно, что он убил человека.
— Отвяжите его, — сказал нам тренер — низенький, усатый мужчина.
Мы закрыли вход в конюшню и распахнули дверь в стойло, где находился жеребец, а сами скользнули в свободное стойло рядом, и конь появился. Это был великолепный вороной в отвратительном настроении. Малыш, держа палку, приблизился к нему.
Они сразились прямо здесь, посреди конюшни; град ударов сыпался на жеребца, в воздухе мелькали копыта. Снова и снова, обнажив зубы, жеребец кидался на него, получая очередной удар, и, в конце концов, сдался. С тех пор каждый раз, когда этот человек приближался к нему, он дрожал от страха, но выполнял все его приказы.
Кроме этого, был еще один способ. Норовистых лошадей, как и строптивых мужчин, может обуздать и спокойный человек с мягким говором. Вот, например, лошадь на скачках. В руках любого другого жокея она не идет. Она упрямится. Она не проявляет себя.
— Но смотрите! Вон! Вон он мастер.
Когда нужный человек садится в коляску, запряженную скаковой лошадью, с ней что-то происходит. Одного прекрасного жокея, которого я знал, человека по имени Гирс, звали Тихий Эд [78] . Вот этот-то и знал секрет. Когда он брался за вожжи, будто ток пробегал по ним к лошадиной голове. Норовистый или упрямый конь внезапно начинал скакать всерьез.
78
…человека no имени Гире, звали Тихий Эд. — Эда Гирса Андерсон упоминает в «Мемуарах» и ранее, в главе, где рассказывает о своей работе на конюшне в Клайде в 1895 г.: «Я быстро рос, и так как дома мы в который раз оказались на грани нужды, я нанялся конюхом в платную конюшню Фрэнка Харви.
Какое падение! Здесь я мечтал, что когда-нибудь стану скакать на великолепных рысаках, буду жокеем, таким как Эд Гирс или Бад Добл, а вместо этого целые дни счищал грязь с усталых наемных кляч, возил в тачке навоз, мыл кабриолеты…» (Sherwood Anderson's Memoirs. Р. 110–111). См. также примеч. 11 на с. 423–424.
То же самое происходило и с нами. Один из наших офицеров выводил нас на учения. Все должно было делаться враз. Подавалась команда. Нам следовало поворачиваться вправо и влево. Ружья лежали у нас на правом плече, и мы должны были перекинуть их на левое. Или мы стояли в строю. Шла вечерняя церемония «отбоя». Спускали флаг.
— На караул!
Команда, которую выкрикивал этот офицер, выполнялась небрежно. Слышался отвратительный ломаный звук. Люди тяжело переставляли ноги.
Возьмем теперь другого офицера. Что же так отличает его: голос, отдающий команду, сама его фигура? Когда он с нами и командует, распрямляются плечи. Гляньте, как четко мы маршируем, как превосходно держим ряд. Когда раздается команда перекинуть ружья, это делается мгновенно. Странно, насколько иначе мы себя ощущаем. Теперь мы маршируем без устали. Смолкает ропот. Вернувшись в палатки после целого дня маршировки, мы с гордостью глядим друг на друга.
— Смотри-ка, Джим, какие мы сегодня молодцы.
— Да, мы сегодня молодцы.
Мы жили в открытом поле. Целыми днями мы маршировали плечом к плечу. Мы ходили под ветром, солнцем, дождем. С какой жадностью мы ели, как похрапывали во сне. Если бы только не этот тайный страх грядущих сражений — то, о чем мы никогда не говорили, глубоко спрятанный страх… (…)
Есть что-то чарующее в роли солдата. Людям придется придумывать что-то взамен. Возможно, сойдет что-нибудь вроде Гражданского корпуса [79] .
79
…что-нибудь вроде Гражданского корпуса. — Гражданский корпус (Civil Conservation Corps) — гражданские формирования, созданные по указу Конгресса США в 1933 г. в соответствии с программой президента Ф. Рузвельта (1882–1945) по борьбе с безработицей во время экономической депрессии в стране. Гражданскому корпусу, куда набирались молодые холостые мужчины, поручались работы по охране и разработке природных ресурсов; в 1935 г. организация насчитывала около 500 000 человек. Руководство Гражданским корпусом, просуществовавшим до 1942 г., осуществлялось через Военный департамент США.
С тех пор я часто спрашивал себя, что же побудило большинство солдат нашей роты зачислиться в армию. Никто нас не гнал. Мы пошли добровольно.
Конечно, вокруг была большая шумиха. После Испано-американской войны многое в жизни американцев переменилось. Начиналась эпоха американского империализма [80] .
Фундамент был уже заложен. Все мы читали Киплинга. Много говорили о «Бремени белого человека» [81] .
Газеты, подстрекаемые Херстом [82] , поносили Испанию, но, думаю, большинство из нас вряд ли читало газеты.
80
После Испано-американской войны многое в жизни американцев переменилось. Начиналась эпоха американского империализма. — В результате Испано-американской войны, закончившейся по мирному договору 10 декабря 1898 г. полным развалом испанской империи, освобожденная Куба получила официальное американское попечительство; США присоединили к себе территорию Пуэрто-Рико и о-ва Гуам, установили контроль над Филиппинами, утвердившись таким образом в Латинской Америке и на Дальнем Востоке и превратившись в мощную мировую империю.
81
Все мы читали Киплинга. Много говорили о «Бремени белого человека». — Редьярд Киплинг (1865–1936) — английский писатель; в своих стихотворениях и рассказах романтически воспевал английский империализм, будто бы налагавший на англичан особую ответственность перед более «отсталыми» народами. Теме «цивилизаторской» миссии британцев, их храбрости, честности, уверенности в себе посвящено и одно из самых известных стихотворений Киплинга «Бремя белого человека» (1899).
82
Газеты, подстрекаемые Херстом… — Уильям Рэндольф Херст (1863–1951) — американский журналист и публицист, стоявший во главе широкой сети газет и журналов (18 газет и 9 процветающих журналов в 12 крупнейших городах США). Активная провоенная агитация, развернутая Херстом в 1898 г., во многом способствовала вступлению США в войну с Испанией.
Мы были мальчишками, стоявшими на пороге возмужания. Нам хотелось приключений. В провинциальной глубинке, где я рос, полгорода собиралось на вокзале поглазеть на останавливавшийся там вечерний пассажирский поезд.
Он приходил с востока и уходил на запад, и мы, мальчишки, провожали его голодными глазами. Там, за горизонтом, было что-то, о чем мы все мечтали.
Потом началась война. Нам представился шанс. Едва ли кто-нибудь из нас думал о несправедливости Испании по отношению к Кубе. Что мы знали о кубинцах или испанцах? В нашем городе не было ни тех, ни других. Несколько лет назад стали прокладывать первую канализацию, и к нам приехали иностранцы, их привез подрядчик, но они были итальянцами.