Отец, профессор Добросельский, не возражал, он доверял своим дочерям самостоятельно принимать решения, хорошо зная, как несчастлива бывает жизнь тех, кем управляют другие. Профессор всем сердцем принял молодого красивого купца в свои нареченные сыновья.

Точно так же он поступил и чуть раньше, когда Лиза захотела выйти замуж за француза, который приезжал по делам в университет. Это по его приглашению они побывали в Париже и были возле собора Парижской Богоматери, в котором совершалась церемония восхождения Наполеона.

Лиза взглянула на безупречно голубое небо. Такая ясность и чистота уверяли ее, что они с сестрой справятся со всем, что задумали.

Впереди показались церковные колокольни. Она удивлялась еще в прошлый раз, сколько же церквей в Лальске. Больше, чем в самой Вятке. Красиво, снова подумала она. Ей вспомнилось, с какой гордостью водил их повсюду Федор. Он гордился ими, гордился своим Лальском, в процветание которого вложили силы его предки. Он сводил их в воспитательный дом, где всем правит красавица Севастьяна Буслаева.

О ней Мария тоже подумала перед отъездом и везет подарки. Футляр для карт и еще один милый пустячок, который придется по вкусу любой женщине. Парижские духи.

Довольная собой, она рассмеялась, кучер услышал и оглянулся.

— Радуетесь, что конец пути, Лизавета Васильевна?

— Радуюсь. — А про себя добавила: только неправда, это не конец пути. Это его начало.

— Гостей намываешь? — спросила Мария кошку, которая сидела на подоконнике спиной к ней и мордочкой к заоконью. Та и ухом не повела, а продолжала вылизывать задранную вверх лапу длинным розовым языком. Гибкий, словно змейка, он скользил по короткой шерстке. А потом кошка переменила позу и принялась умывать мордочку. Она делала это настолько по-человечески, сложив подушечки лапок, будто ладони, что Мария остановилась на бегу. — Правильно делаешь, Гуань-цзы, — похвалила она. — Неужели чует? — обронила она вопрос ни к кому. И вздрогнула от неожиданности, когда услышала ответ. Она-то думала, что одна в большом зале.

— И впрямь чует! — Низкий голос заставил Марию вздрогнуть.

Мария резко обернулась.

— Севастьяна!

— Напугала? — Темные брови женщины взметнулись вверх, а в глазах засветилась улыбка — привычно насмешливая, но и чуть смущенная.

— Я не слышала, как ты вошла. Здравствуй.

— Здравствуй, милая, — сказала Севастьяна, взглянув на Марию, а потом снова повернувшись к кошке. — Да как бы ты меня услышала? Посмотри-ка, что мне мои воспитанницы связали. Я теперь хожу тише этой кошки.

Мария опустила глаза и взглянула на ноги нежданной гостьи. Разноцветные короткие чулки из толстой шерсти и впрямь позволили ступать неслышно. Они были толстые и теплые.

— Кто же научил твоих девочек?

— У них такой учитель! — Севастьяна засмеялась и махнула рукой.

— Ну говори же! — капризно-кокетливым голосом всеобщей любимицы потребовала Мария. — Я хочу знать имя мастера!

— Ма-а-стера! — передразнила Севастьяна. — Мастер таков, что сам ничего не умеет, зато учит.

— Как же это? — Изумленные глаза сверкнули зеленым светом.

— Да так. Я тот самый мастер. — Севастьяна с непроходящим изумлением снова разглядывала свои чулки. — Перед тобой, которая так искусно плетет кружева, мне стыдно, что я ничего не умею.

— Ты не умеешь? — в голосе Марии звучало искреннее изумление. — Да ты умеешь быть матерью стольким детям!

— Мать должна чему-то учить своих детей. Тому, что потом пригодится, — настаивала Севастьяна. — В будущей жизни.

— Ладно, не прибедняйся. — Мария махнула рукой и отвернулась от Севастьяны, направляясь к оттоманке, широкому низкому турецкому дивану с подушками вместо спинки, обтянутой узорчатой тканью. Рисунок был так похож на огуречные листья, что Марии, пока не привыкла, всегда хотелось предупредить: «Осторожно садитесь, а то огурцы раздавите!» Подушки стояли аккуратным рядом вдоль стены, указывая на то, что их давно никто не пытался примять. — Садись! — Мария села и похлопала рукой рядом с собой. — Садись и рассказывай, как ты научилась.

Севастьяна неслышно подошла к оттоманке и села рядом с Марией. Она была в черном платье из толстой, хорошо выделанной ткани. Расправила подол юбки и вытянула ноги, позволяя Марии разглядывать диковинные чулки.

— Мне привезли похожие в подарок из Ревеля, — сказала Севастьяна. — Но покороче. — Она приподняла юбку и чиркнула ребром ладони по середине голени. — Сперва я думала, что их связали из покромок. — Заметив на лице Марии замешательство, она пояснила: — Из чего у нас лапти плетут. Поняла, да?

— Нет, — призналась Мария. — Никогда не слышала.

— Ну да! — Севастьяна фыркнула. — Федор-то тебя не в лапти обувает.

Мария улыбнулась:

— Нет. И сам не носит.

Севастьяна рассмеялась:

— Он любит сапоги с острыми носами из тонкой кожи. Знаю, знаю.

Мария заметила, как блеснула между передними отменно белыми зубами щелочка. Завиральная, как говорила тетушка в детстве, когда обнаружила у них с Лизой похожую щелочку, и сокрушалась. А потом стала говорить, что эта щелочка придает особый шарм улыбке. Как и Севастьяниной, между прочим, подумала Мария. Но когда молочные зубы поменялись на «вечные», как опять-таки тетушка их называла, то и щелочка пропала.