И за окном тоже…

— Ах, это ты, Павел. Входи, давно не виделись.

Павел легко ступал по добела выскобленным деревянным половицам своими модными сапогами с острыми носками. Они были мягкой кожи, и в них заправлены бежевые лосины — последняя парижская мода. Его стройные бедра под полами сюртука, которые слегка расходились при ходьбе, играли, будто выставлялись напоказ, и привлекали к себе взгляд каждого, кто смотрел на Павла.

Однако, подумала Севастьяна, как смело. В Лальске он еще не видела никого в таких штанах.

— Садись. — Она указала на кресло, которое стояло возле столика из темной вишни, за которым хозяйка комнат обычно пила чай среди дня.

Павел бросил оценивающий взгляд на кресло, остерегаясь нанести урон своему наряду. Но он увидел, что обивка кресла, как и все, чем пользуется и чем окружает себя Севастьяна Буслаева, безупречна.

— Здравствуй, красавец.

Павел слегка поклонился.

— Как раз вот думала, что надо бы воспитательный дом расширять. А ты тут как тут. — Она усмехнулась, глядя на Павла в упор. Под этим взглядом немолодой женщины Павел почувствовал себя неуютно. Он не любил, когда над ним кто-то пытался насмехаться.

— При чем здесь я? — Он откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу. Потом дернул головой, принуждая темные волосы вернуться на темя.

Хозяйка дома проследила за тем, как мерно качается носок блестящего черного сапога небольшого размера. Павел был весь небольшой, нечета Федору, похожему на древнего викинга. Может, Степан Финогенов в точку попал называя Павла поскребышем. Но если материала и мало было на него отпущено, то скроен и сшит парень ловко, ничего не скажешь, заключила Севастьяна.

— При чем? Ты еще спрашиваешь? — Она улыбнулась, с нарочитым восхищением глядя на гостя. — Так хорош, так хорош, а уж плодови-ит!.. — Она покачала головой. — Ну, вылитый Наполеон.

Он дернулся, потому что Севастьяна задела ту струну, которая была в нем, но даже он сам себе не признавался, как часто она звенит. Вылитый Наполеон. Лучше не скажешь.

— А наряд-то каков! Это в Париже такие штанцы сейчас в моде?

— Ты угадала, — утомленно процедил сквозь зубы Павел. Хотел бы он иначе ответить этой женщине, но пока не время, понимал он.

— Да, такой помани — любая пойдет. — Севастьяна нарочито громко вздохнула. — Что ж, придется подумать и мне…

— О чем? — Он насмешливо поднял брови и скривил губы в усмешке. Неужели и она…

— Ой, да что ты! — Севастьяна обрадовалась, что он так легко купился на ее грубый посыл. — Я не про то… Я про то, что скоро придется расширять воспитательный дом. — Теперь она сурово и пристально взглянула в лицо Павлу.

— Тесно, а? — Павел огляделся. — Я бы не сказал. — На сей раз он говорил осторожно, будто своими дорогими сапогами пробовал, может ли перейти через дорогу и не запачкаться.

— Еще бы не тесно! — фыркнула она. — Ты-то вон какой плодный уродился. А в таких штанах… — Она снова покачала головой.

Павел выдержал паузу, а потом нашел ответ. Он выложил это Севастьяне, весьма довольный своей находчивостью:

— Не всем же Финогеновым быть бесплодными.

— Да не хвались! Сестры твои тебе не уступят. Но они при законных мужьях. Но вот что-то мне не верится, что недостает Финогеновым детей цыганского племени, а? Или как ты думаешь? — Севастьяна не сводила с Павла глаз.

— С чего ты взяла? — Он вскинул темные брови, которые, если бы увидели на женском лице, то назвали соболиными и были бы правы. Да и глаза его тоже походили на быстрые глазки этого драгоценного из-за своего меха зверька.

— Да уж взяла. — Севастьяна сложила руки на груди. — Потому что привезли из Вятки, Кому же взять, как не мне. К нему и записочка приложена. Вот, мол, еще дитятко свет Божий увидало. Если, мол, охота полюбопытствовать, чья кровь, далеко не ходите, голову не ломайте. Ванечка это, хоть и Петров по фамилии, да не по имени русского царя батюшки. Он сынок Павла Финогенова… который слушал-слушал любовные песни, наслаждался страстными плясками, а потом сам плясать пошел. Да не на том помосте пританцовывал! — фыркнула она.

— Ох, Севастьяна! — Павел мигом выпрямился, весь подобрался. — Не тебе меня виноватить. — Резкие, но полные грации движения Павла придавали ему еще большее сходство с собольком. Выпрямив спину, напротив Севастьяны сидел уже совершенно иной человек. На крышке дубового стола лежала его холеная рука, а пальцы звонко барабанили словно подавая предупреждающий сигнал — мол, готов двинуть ряды в поход против каждого произнесенного слова.

— Да кто ж тебя виноватит, Павел?

Севастьяна тоже выпрямилась, взгляд Павла невольно замер на высокой груди, прикрытой темно-фиолетовым шелком. Потом взгляд его скользнул ниже, к тонкой талии, потом еще ниже — к крутым бедрам.