He пропустили они и уголок со сластями. Сушеные финики, грецкие орехи хоть и есть в кладовой, но нового привоза всегда вкуснее.

В лавке народу было не так и много, но все, почтительно раскланявшись с сестрами, отошли подальше. В городе их считали скрытными и надменными. На балы в богатые дома не ездят, сами балов не дают. Чего только делают в своем доме за высоким забором — никому не ведомо. Спасибо почтмейстеру — следит, что им присылают и кому они пишут. Рассказывает, как самые свежие городские новости, что чуть не каждый день из Москвы в дом Финогеновых шлют журналы, газеты и книги.

Мария всегда замечала, что на нее смотрели особенно внимательно, когда они с Федором появлялись в лавках или на ярмарке. А однажды она услышала странный разговор, смысл которого сначала не поняла. У нее за спиной говорили два голоса, когда она разглядывала на прилавке кружева, привезенные из Кукарки на ярмарку. Она хотела понять, лучше ли они, чем у Анны.

Первый голос сказал:

— А голова у нее небольшая.

— А ты думала, она растет у нее как тыква? День изо дня?

— Так она же, говорят, каждый день читает. Куда слова-то складываются, как не в голову?

— Так думаешь?

За спиной Марии повисла задумчивая тишина.

— Поглядеть — сама-то какая худая, — снова произнес первый голос.

— Так если одну голову кормить, каким тело будет?..

Мария осторожно повернула свою, как она услышала, кормленую голову и обнаружила за спиной двух дородных теток. У них головы были гораздо меньше тела.

Дома она рассказала Федору, какая у него жена, на взгляд просвещенных горожан. В ту ночь он обнимал ее еще крепче, чем раньше, а любил еще более страстно. А когда лег рядом с ней без сил, прошептал:

— Ну вот, я задал корму и твоему телу. Оно будет толще; чем твоя голова.

…После катания сестры вернулись такие румяные, какими бывают местные люди только после бани. Щеки горели, глаза сияли. Анна подала им самовар и большое блюдо свежих пирогов с капустой.

— Что за жизнь! — Лиза потянулась, выгнулась, и Мария заметила, как округлился ее живот.

Анна тоже это заметила. То чувство, которое она при этом испытала, она постаралась не выказать. Но в чай положила лишний кусочек колотого сахара, потрясенная. Выходит, она не обманула Анисима.

…Зима, какой бы длинной она кому-то ни казалась, прошла для сестер быстро. Наверное, потому, что они ждали весну так страстно, как никогда. Лиза чувствовала себя на удивление хорошо.

— Тебе на самом деле ничуть не тягостно? — спрашивала Мария, открывая книгу по акушерству, которую они изучали, сравнивая все перемены и ощущения с тем, что написано профессором.

— Нет, — отвечала Лиза. — Французский доктор был прав — я просто создана для того, чтобы вынашивать детей.

Зима выдалась холодной, в трескучие морозы, когда деревья под окном на самом деле трещали, сестры все больше времени проводили в доме. Они не сидели без дела, не приученные к праздности, им скучно не было.

Каждый вечер и каждое утро Мария молилась о Федоре. И сердце ей подсказывало, что он тоже молится о ней. Не мог он прислать ей письмеца, не мог передать привет оттуда, где он был сейчас, но внутренняя связь душ, которая повлекла их друг к другу, уверяла ее: у него все в порядке.

На Рождество они ходили поздравлять Севастьяниных детей, одарили каждого кульком подарков, которые приготовили сами вместе с Анной. Занимаясь столь приятным делом, думая о Софьюшке, которая тоже получит подарок, Анна вдруг призналась, кто такая ее «знакомая».

— Да что ты говоришь? — изумилась Мария. — Ты знала его раньше?

— Да. — Анна кивала. — Я пошла за ним по первому слову…

— Он был так хорош? — спросила Лиза, заворачивая грецкий орех в золотую бумажку.

— Не то слово. Он был для меня все равно что Бог.

— А потом ты встретила его здесь… — сказала Лиза, укладывая этот орех на дно бумажного кулька.

— Вот это да-а! Так где он сейчас? Если хочешь, ты можешь снова поехать к нему. — Мария посмотрела на Анну в упор, желая услышать честный ответ на столь щедрое предложение.

— Поезжай. Нельзя упустить свое счастье, — подхватила Лиза, заворачивая новый орех теперь уже в серебряную бумажку.

— Спасибо… Вы такие добрые, — сказала Анна. — Я бы с радостью, — вздохнула она. — Но он уехал. На всю зиму подался в Москву. Он говорит, что здешняя зима слишком для него холодна и скучна.