— Так он поехал… развлекаться? — Сестры уставились на Анну. — Так он…

— Нет, нет. Он не бездельник. У него там дела, — заступилась за него Анна. При этом подумала: хотела бы она сама узнать, что за дела у него в Москве на всю зиму.

— Он приедет весной? — спросила Мария.

— Весной, — кивнула Анна.

— Как и Федор, — сказала Мария, словно специально для того, чтобы лишний раз произнести имя мужа.

— Вот-вот. Анисим так же мне сказал, что приедет в канун возращения Федора Степановича.

Женщины молчали. В комнате слышалось лишь шуршание бумаги.

— Значит, все мы ждем одного и того же — весны, — заключила Лиза.

Сколько бы ни длилась зима, весна все равно не пропустит свой срок и явится, чтобы встревожить души горожан. А в этот год она как будто торопилась — всем на радость. Морозы сменились метелями в самом начале февраля, а после метелей, уже в марте, капель услаждала сердце. Дзинь… Дзинь… Динь… Динь.

А потом и вовсе чудеса — когда это было, чтобы грачи расхаживали по проталинам уже в самом конце марта?

Лиза совсем не полнела, только спереди чуть. Мария смеялась, вспоминая разговор теток на ярмарке.

— Ах, Лиза, как мы с тобой похожи! Не в коня корм. Я читаю — а голова не пухнет. Ты ешь за двоих и не толстеешь.

— Не-ет, не выйдет. Не жди. Доктор сказал, что если раскормить дитя, то самой будет хуже. Пускай родится мал, но здоров.

Севастьяна теперь без всяких колебаний называла Лизу Марией. И всякий раз, уходя, предупреждала: если что надо — тут же зовите.

Удивляла всех Гуань-цзы, которая стала тенью Лизы. Настоящей Лизы, разумеется. Она смотрела на нее так пристально, будто хотела что-то понять.

— Может быть, тоже хочет родить? — спрашивала Лиза, гладя кошку по спине.

— Она не может, — сказала Мария. — Гетеры не для этого задуманы.

— Не хочешь ли ты сказать, что твой свекор привез ее из Китая уже лишенную надежд на радости плоти?

— Именно так, — согласилась Мария. — Потому она так к тебе и льнет. Всегда влечет недоступное.

От батюшки из Москвы приходили письма, в которых он сообщал о своих делах, дороже которых для него ничего не было на свете.

«Платон Петрович Бекетов, — писал он, — расширяет свою типографию. Да и сам расширяется, обретая все большую власть. Он стал председателем Московского общества истории и российских древностей. Теперь печатает еще больше сочинений русских авторов. В их числе и любящий вас батюшка». Он прислал им две только что вышедших книги — «Пантеон российских авторов» и «Собрание портретов россиян, знаменитых своими деяниями».

— Как думаешь, батюшка будет счастлив, что у него наконец родится внук? — спросила Лиза сестру.

— Еще бы. Он непременно захочет, чтобы он стал ученым, — засмеялась Мария.

— А ты бы хотела, чтобы он кем стал? — спросила Лиза.

Мария помолчала, потом сказала то, что сильно удивило Лизу:

— Я бы хотела, чтобы он долго-долго оставался маленьким.

— Почему? — Брови Лиза поползли вверх.

— Потому что у меня больше никогда не будет маленьких. А я так их люблю!.. — Мария покачала головой.

Лиза засмеялась:

— Ну, мы еще посмотрим…

— Если ты родишь побольше детей от своего посланника, то я согласна принять их на воспитание, — сказала Мария.

— А что — верная мысль, — встрепенулась Лиза. — Я буду путешествовать по миру с мужем, а детей оставлю на тебя!

Упорные мартовские капели на пригорках пробивали снег до земли, и среди дня на солнцепеке можно было уловить запах влажной земли, которая готовилась принять в себя семена. Этот запах будоражил душу и тело, все силы, все соки, вся кровь приходили в движение. Они жаждали немедленного выхода, с ними было так трудно справиться.

В движение приходили и те силы, которые нельзя было назвать благотворными. В то самое время Павел и Анисим собирались из Москвы в Лальск.

— …Ты готов? — спросил Павел, глядя, как Анисим поднимает свой саквояж. — Я тоже выхожу, — сказал он.

— Не рано ли мы едем? — Анисим провел рукой по бритой щеке. В Москве он не решался носить бороду — себе дороже. Но в Лальске он забудет о бритье щек. Как забудет, и о немецкого кроя сюртуке. Он снова наденет русскую рубаху и полотняные штаны.

Вспомнив о своем лальском доме, он вспомнил и об Анне. Он возьмет ее к себе снова, без нее никак не обойтись в том деле, которое задумано. Что ж, можно из этого снова извлечь немало радостей. Хорошая баба…

Ему вспомнились намеки, которые он строил ей и Софьюшке. Отсюда, из большой далекой Москвы, они казались ему смешными. Господи, он, Анисим, — семейный человек! «Да брось, Анисим. Это не про тебя, — говорил он себе. — Не смеши народ».

А что про него? — спрашивал он себя. Ясное дело что. Карточный стол в Москве, игра, деньги. Снова игра… Та, что всю зиму. Карта шла к нему как шальная. Деньги тоже шли. Но их надо больше, больше!