— Значит, и Федора тоже можно… окоротить. — По голосу Павла Анна поняла, что он улыбается. — Вот этот шрам станет поглубже…

— Ты про то самое?

— Сам знаешь. Видал у Федора на лице шрам? А на спине и на пояснице подлиннее, — добавил он с явной гордостью.

— Вроде как с сосны упал, да? А под ней стояла рогатина. Он на медведя шел, полез на лабаз…

— Ха-ха-ха! Хороша моя работа. Батюшке он не сказал, чтобы не выносить сор из избы.

Анисим молчал. Анна, которая окончательно пришла в себя, вслушивалась в каждое слово.

— Что ж, ты давно все решил, стало быть.

— Насчет Федора? Как только окончательно понял, что младший брат.

— Ну ладно, я скажу Анне, когда ей надо зазывать сестер в гости.

— Ты хочешь взять обеих?

— Так никто же из них в одиночку в гости не поедет. Все чин-чином надо сделать. Анна им скажет, что я хочу жениться на ней, и…

— Ты на самом деле хочешь? — Павел изумился, судя по голосу.

— Я пока с лабаза на рогатину головой не падал, — хмыкнул Анисим. — Ты не заметил?

Павел засмеялся в ответ.

— Ты их в избушку возле озера увезешь?

— Так не сюда же. Там мои молодцы все уже приготовили. Они же станут сестер охранять. Но учти, тебе это недешево станет.

— За мной не пропадет, — высокомерно бросил Павел. — Ладно, одевайся. Поедем. Я хочу сам посмотреть, надежен ли дом. Не приладить ли новые запоры. От этих Добросельских можно ждать чего угодно.

— Думаешь, они тебя вызовут на дуэль? Как раз Лиза-то пустая, она может. — Анисим засмеялся, в его голосе было восхищение.

— Только вместе с тобой соглашусь ее удовлетворить. — Павел засмеялся. — В этом.

— А… если в чем другом? — спросил Анисим.

— Сам справлюсь. Она давно без мужа, так что…

— Сдается мне, ты сам можешь угодить на рогатину, — фыркнул Анисим.

— Не каркай раньше времени, — оборвал его Павел. — Ты меня плохо знаешь, если так говоришь.

— Молчу, молчу. Ухожу одеваться.

Анна увидела, как Анисим попятился к двери. Не доверяет Павлу, отметила она, если не поворачивается к нему спиной. А… к ней? — вдруг осенило ее. А к ней ведь он тоже только… лицом.

Да он никому не доверяет! Значит, ему тоже нельзя доверять.

Анна ждала, когда умолкнет стук копыт, и вышла из своего укрытия.

Седлая дрожащими руками серую лошадь, которая к ней привыкла и к которой привыкла она, Анна никак не могла отделаться от голосов. Они звенели в ушах, они мучили ее.

Мелькали мысли, первая и печальная заключалась в главном — она обманулась. Снова. Причем в том же самом мужчине.

Вторая, не менее печальная, — она может оказаться соучастницей преступления. И чтобы ею не оказаться, она должна выбросить из головы все надежды на счастье и спешить.

Третью мысль она гнала от себя, но призналась. — Да, она беременна. Такой она будет еще восемь месяцев. У нее будет время об этом подумать. Сейчас не к спеху.

Софьюшка — о ней тоже заныло сердце, как ноет оно о котенке, которого хотела взять и уже полюбила.

Анна наскоро оделась, кинула взгляд на кровать, понимая, что никогда больше не ляжет на нее.

Она и сейчас была смята, подушки сброшены на пол. Они упали во время страстной схватки тел. Чего не бывает в любовной игре двоих!.. Ласки зрелых людей умелы, понимала Анна. Знают оба: стоит тронуть губами мочку уха — отзовется все тело, вся плоть желанием. Они знают, что самое чувствительное тайное местечко между женских ног не терпит грубости, как яблоко в глазу. Глаз ведь мигом закрывается, если попробуешь прикоснуться к глазному яблоку. Так и то местечко не терпит грубости. А если нежно коснуться поверх него, поиграть, то скоро засочится влага желания…

Они с Анисимом многому научились за годы, прошедшие после их первой встречи в Кукарке.

Анна села на коня по-мужски, подобрала юбку и направилась в сторону леса. Однажды она нашла тропу, которую, как она поняла, не знал Анисим. Она вилась по крутому берегу Лалы с переходом по броду на другой, пологий. Из осторожности Анна не сказала ему об этом. Как будто знала, что та тропа понадобится ей самой.

Анна подстегнула лошадь. Кобыла не противилась и понесла ее.

Чем сильнее чувствовалась весна, а стало быть, подходил все ближе срок появления на свет младенца Финогеновых, тем больше настораживалась Севастьяна. Она чувствовала себя курицей-наседкой, что было для нее ново. Она сама не могла бы сказать почему, но ей казалось, что надвигаются какие-то события.

Весенняя тревога? Такое случается, она знала, но к этой тревоге примешивались кое-какие знания. К примеру, вчера она услышала новость, что в Лальск вернулись Павел и Анисим.