оборону, к дотам!
– - Он снова повернулся к лейтенанту.-- Слышите? Всех!

Штенберг прислушался. Из-за поворота улицы к мосту приближалась группа

сельских парней под командой фельдфебеля. Один из мобилизованных, пьяно

раскачиваясь, пел надрывным голосом:

Господи, даже горы мрачнеют

В час, когда рекрутам головы бреют...

Под заунывный плач скрипки и рожка остальные подхватывали:

Звон колокольный нас гонит из хаты.

Служба солдатская, как тяжела ты!

– - Замолчать!
– - рявкнул, должно быть уже не в первый раз, фельдфебель.

Но его никто не слушал, словно фельдфебеля не было вовсе.

За колонной новобранцев темной массой катилась толпа женщин и стариков.

Одна молодая румынка страшно, с волчьим подвывом, плакала. А над колонной

плыла и плыла, бередя сердца людей, солдатская песня:

Мама, ты встань, помолись у порога,

Может быть, станет полегче дорога.

Встань, помолись на икону, -- быть может,

Бог от окопов спастись нам поможет.

Священник, пропустив мимо себя новобранцев и толпу крестьян, вдруг

вознегодовал:

– - Бога вспомнили! А когда я с божьим благословением к ним подходил,

чуть было не побили. Спасибо жандарму -- выручил, а то влетело бы... В

штурмовой батальон* всех. Там они по-другому запоют.

* Вроде штрафного батальона.

– - Неужели им не дорого наше бедное отечество!
– - воскликнул Штенберг,

и черные усики под его коротким носом шевельнулись.

– - Не дорого, господин лейтенант, не дорого, -- охотно подтвердил

священник, перебирая дряблыми пальцами епитрахиль. -- Троих пришлось

оставить. Подозреваю: махорочного настою напились...

– - Дивизионного прокурора сюда позовем. Он разберется.

Сказав это, Штенберг хотел ехать дальше. Но навстречу ему уже бежали

хромой и черный, как грач, Патрану и пожилой жандарм.

– - Что случилось, господа?
– - спросил Альберт.

– - Беда, боярин!
– - Патрану оглянулся на жандарма, как бы призывая его

в свидетели.
– - Мужики там... на площади... отказываются идти рыть окопы...

Лейтенант чуть побледнел, но промолчал. Не взглянув больше на

сконфуженных его молчанием Патрану и жандарма, ои помчался в центр села, где

действительно собралось до сотни крестьян, о чем-то громко споривших. Над

толпой маячили остроконечные верхушки бараньих шапок. С приближением

Штенберга верхушки эти зашевелились. Оказавшись среди толпы, боярин крикнул:

– - В чем дело, э-э... господа? Отчего вы не на обороне?

Крестьяне угрюмо отмалчивались. К толпе подбежали запыхавшиеся и злые

Патрану и жандарм, отставшие от Штенберга. Остроконечные верхушки шапок

начали расплываться в разные стороны.

– - Вы что же, не желаете защищать свое отечество?

Офицер обвел толпу недоумевающим взглядом.

– - Что же вы молчите? Вот ты, Бокулей, почему ты не хочешь идти на

оборонительную полосу?

Худой желтолицый крестьянин зачем-то снял шапку, обтер ею свою курчавую

голову и только потом уже ответил:

– - Я отдал двух сыновей. С меня хватит.

– - Но ты не забывай, что один из твоих сыновей дезертировал. Не служит

ли он русским?
– - Штенбергу хотелось сказать что-то более острое и обидное

этому мужичонке, но он не мог. Все та же непонятная ему самому

нерешительность, которую он испытал утром в разговоре со старым конюхом

Ионом и управляющим, сдерживала его и сейчас.
– - Ты смотри у меня, Бокулей!

– - пригрозил он на всякий случай крестьянину.

Тот ответил тихо, но твердо:

– - Я не знаю, где мои сыновья. Их взяли в армию.

– - Зато мы знаем! -- Штенберг соскочил с коня, сунул за ремень черенок

плетки и вдруг заговорил дружелюбно: -- Отечество в опасности, господа! Мы

ведь с вами односельчане, и нам легко понять друг друга. Королева Елена и

командование румынской армии поручили мне сказать вам, что вы должны

создавать добровольческие отряды по борьбе с русскими парашютистами.

Готовьтесь! Вам уже зачитывали обращение маршала Антонеску и Мамы Елены.