Дофламинго делает вдох, собираясь что-то сказать, но передумывает. Так знает ли он о моей выходке или нет? Я снова погружаюсь в раздумья, разглядывая мужчину с другого конца камеры.

Почему вся моя жизнь это ты, Дофламинго? И почему мне нравится это?

Потому что я больная мазохистка. Отвечаю про себя.

От него ужасно пахнет. Пиратский запах. Ром, шлюхи, море, свобода…

— Почему ты никогда не брал меня с собой? — хрипло спрашиваю я, наконец отважившись хоть что-то сказать.

Он отвечает не сразу. И я почти уверена, что он не собирается этого делать.

Ведь зачем ему брать меня на корабль? Я домашняя шлюха, а там портовые. Или как их там называют?

— Это не так уж важно.

И меня злит это. Злит, что, несмотря на то, что я и не ожидала получить ответ, я его не получаю. Меня злит то, что я знаю его лучше, чем хотела бы. Что я вообще знаю его. Злюсь, что ему не хватает одной меня.

И злюсь на себя, когда произношу:

— А что важно по-твоему? Я вот трахнула твоего нового Коразона. Это важно?

Спустя мгновение в комнате ломается стена, открывая вид на город. И если бы не Дофламинго, я бы залюбовалась им.

Странная улыбка посещает моё лицо. Он не знает, правда это или нет. Дофламинго важен Ло, но я не так уж и важна. Меня, к примеру, можно сбросить в образовавшуюся дыру в стене. Я нервно смеюсь.

— Что ж, думаю это была плохая шутка.

Несмотря на то, что Дофламинго не поверил в секс с его подчиненным, Трафальгар на следующий же день плыл на Панк Хазард. И, выполнив его просьбу, я всё еще была в клетке. Но на этот раз уже сидела, свесив ноги из импровизированного окна. Ночью вид был еще великолепнее.

И я пообещала себе, что сбегу. Как только представится возможность — я воспользуюсь ей.

Уже через пару дней я снова была в просторной комнате, напоминавшей большую клетку. Я думала, что всё снова пойдет по старому сценарию. Только вот теперь он заходил реже. Иногда сутками игнорируя, иногда приходя на пару минут.

Но он не трогал меня. Даже не прикасался. И я уже была готова напасть и связать его.

Я могла свободно перемещаться по части дворца, где была моя комната. Лишь изредка охрана следовала за мной.

Мне больше не приносили еду, я могла сама ее приготовить. За мной больше не сновали так явно стражники. Библиотека была всегда мне доступна.

Эта призрачная свобода казалась неким наслаждением.

Пока я не поняла, что я просто больше не нужна ему. И я уже не хотела никуда сбегать.

Когда Дофламинго в очередной свой короткий визит сидел в кресле и молча наблюдал за мной, я наконец осмелилась спросить его о моей нужности. Но я не хотела выглядеть жалко.

Унижаться, чтобы узнать очевидное?

Вместо вопроса, я устроилась на его коленях. Боясь быть отвергнутой, я застыла, ожидая его реакции. Но это было… любопытством? Ему было интересно? Я была домашней обезьянкой?

Я хотела дотронуться до его щеки, поцеловать его губы и спуститься ниже. Почувствовать все его шрамы. Хотела снять с него очки и посмотреть в глаза. Хотела раздеть и умолять его остаться. Хотела показать, что я чувствую.

Но я сдалась так и не дотронувшись до его лица.

Я хотела встать, но его руки обняли меня за талию. Притянули к своему обладателю ближе. Его голос звучал до дрожи приятно:

— Хотел, чтобы ты первая сделала шаг.

Ждал пока я пойду к нему навстречу. Зачем? Так интереснее, когда жертва сама идет в лапы?

Хотел показать, как он нужен мне. Напрасно, я и так знала, как много мне нужно.

Неожиданный поцелуй оказывается до боли чувственным и желанным. Я так давно не чувствовала его губ, что возможно разучилась целоваться. Неуклюжие попытки снять с него одежду, со проводились его хохотом.

И мне не нужно было его умолять остаться. Он сделал это сам, медленно ввергая меня в пучину забвения.

Показывая другую грань себя. Ту скрытую и забытую, о которой нельзя было и спрашивать. Ту, которую он спрячет, когда всё закончится.

И мне стало страшно как никогда раньше. Потому, что я никогда больше не смогу и подумать о побеге, зная это. Почувствовав его. Вспомнив ощущения, что он дарил мне. Его простые прикосновения.

Мой шепот кажется раздается по всей комнате эхом:

— Я люблю тебя.

И я почти вижу благодарность в его глазах. Пока он не закрывает их, делая очередной глубокий толчок.