Для Диего это звездный час его жизни. Его реванш. Сбылся наконец тайный замысел, который он месяцы, годы лелеял в душе: заткнуть за пояс прежде всего Хосе с дружками, затем глупых девок, что толкали друг друга локтями, прыская со смеху при виде его, и наконец всех этих мужланов, которые сторонились его долгих двенадцать лет и все эти двенадцать лет перешептывались, что он-де un zorro, astuto como un zorro, malo como un zorro y falso como un zorro[64].

Хосе же, озадаченный и несколько задетый, говорит себе ЕЩЕ НЕ ВЕЧЕР.

В тот же день, когда Хосе возвращается домой, сбитый с толку новым оборотом событий в его деревне, Бернанос видит проезжающий по Рамбла-де-Пальма грузовик, полный темнолицых пленных, и от этого горестного видения, которого прохожие как будто не замечают, которое никакого возмущения, ни единого слова протеста, ни малейшего порыва жалости не вызывает в них, от этого горестного видения у него щемит в груди.

Он не может больше игнорировать того, что его душа католика до сих пор отказывалась признать, ибо теперь это предстало перед ним во всей красе. Чашу весов перетягивает то, что видят его глаза: людей хватают каждый вечер в глухих деревнях в час, когда они возвращаются с полей. Людей, которые никого не убили, пальцем не тронули, говорит Бернанос. Людей, которые умирают на его глазах с таким достоинством и мужеством, что он только диву дается. Это крестьяне honrados[65], похожие на тех, которых мы знали в детстве. Крестьяне, которые только что законно добились республики и этим счастливы, таково их преступление.

День клонится к закату. Стало свежо на дороге, ведущей в деревню. Крестьянин идет домой, на плече у него сума, в ней фляга и краюха хлеба. Он устал. Проголодался. Ему хочется поскорее добраться до дома и присесть. Весь день он сбивал с деревьев миндаль у дона Фернандо, крупного землевладельца, нанявшего его батраком на лето. Жена уже расставила на столе миски, посередине — хлеб, вино и горячий суп. Она зажигает масляную лампу и садится, поджидая мужа: близится ночь, и с ним ей будут не так страшны черные тени, медленно удлиняющиеся на полу. Она слышит знакомые шаги, которые узнает из тысячи. Но прежде чем муж успевает сесть, боевики из команды карателей — иным нет еще шестнадцати лет — вламываются в дом и заталкивают его в кузов грузовика. Это будет последний путь. Последний paseo (последняя прогулка, так теперь говорят).

Иногда команды карателей являются среди ночи. Колотят в дверь неблагонадежного прикладами или отворяют ее заранее припасенными отмычками. Врываются в спящий дом, с истерической поспешностью роются в ящиках комода, ногой открывают дверь в супружескую спальню и приказывают разбуженному хозяину следовать за ними для проверки. Беднягу, пытающегося наспех одеться, толкают к дверям со свисающими из-под рубахи подтяжками, вырывают из объятий плачущей жены, Скажи детям, что я. Ударами прикладов в спину его заставляют забраться в кузов грузовика, где уже сидят другие люди в тиковых штанах, сидят молча, свесив головы, покорно опустив руки вдоль тела. Грузовик трогается. Несколько мгновений надежды. Потом грузовик сворачивает с дороги на проселок. Людей высаживают. Строят в шеренгу. Расстреливают.

На протяжении месяцев, пишет Бернанос, «команды убийц, разъезжающие из деревни в деревню на реквизированных с этой целью грузовиках, хладнокровно расстреляли тысячи людей, признанных неблагонадежными». А его паскудство архиепископ Пальмы, которому об этом известно, как и всем, выказывает тем не менее при любой возможности и как ни в чем не бывало «свою солидарность этим палачам, иные из которых даже не скрывают, что повинны в короткой агонии сотни людей».

Как ни в чем не бывало священники раздают своей пастве картинки, на которых Святой Крест окружен пушками (моя мать до сих пор хранит одну такую в коробке с фотографиями).

Как ни в чем не бывало новоиспеченные карлисты[66] с вышитым на рубахах Сердцем Иисусовым расстреливают во имя Христа людей, из-за одного простого слова объявленных неблагонадежными.

Как ни в чем не бывало испанский епископат, продавшийся убийцам, благословляет террор, воцаренный ими in nomine Domini[67].

И как ни в чем не бывало вся католическая Европа помалкивает.

Несказанное отвращение испытывает Бернанос при виде этого гнусного лицемерия.

То же самое испытываю я спустя годы.

Хосе вышел с последнего собрания в деревне настолько ошарашенным, что был не в состоянии ничего противопоставить его решению.

Но очень скоро, спускаясь с Хуаном по узенькой калье дель Сепулькро, он приходит в себя.

Он-то думал какой же я дурак! он думал, что его прекрасные идеи не могут не победить. Думал, что от вызванных ими сомнений можно запросто отмахнуться. Он воображал, я олух царя небесного! что быть значит больше, чем иметь (понятия быть и иметь он вычитал в одной статье в газете, и они привели его в восторг). Он недооценил, это меня пришибло, недооценил, насколько для этой деревенщины страх лишиться своих дерьмовых коз и жалких домишек

Ты забыл еще, это очень важно, места на кладбище (Хуан)

сильнее желания вдыхать аромат красных роз революции (насмешливая и грустная ухмылка).

Это первый извлеченный им урок. И ему горько.

Увы, он вынужден признать: все перспективы, которые могли бы открыть им глаза и горизонты, для них — бездна. Они хотят другого — плоского, тусклого, неизменного. И ему обидно.

Хуан, ему бы в учителя, пускается в пространное объяснение этой косности, которое Хосе, переваривая свое разочарование, слушает вполуха. Мне жаль, но я должен тебе сказать, дружище, что здешние крестьяне мало того что привыкли к неизменности своей жизни, они и дорожат ею изрядно, как дорожат неизменным приходом весны вслед за зимой, как дорожат своими неизменными оливами на своих неизменных холмах, как дорожат неизменными узами, связывающими их с семьей Бургосов, перед которыми они неизменно пресмыкаются,