Все оказалось гораздо хуже. Гол в собственные ворота, да еще самый позорный. Музыка. Чтобы создать фон для беседы, я тихонечко включил компакт-диск. Едва уловимый намек на звучание, льющееся из колонок, чтобы чуть-чуть согреть атмосферу. И вообще, все разговаривали так громко, что было и не разобрать, кто играет.

Музыка — враг литературы, как-то сказал Джордж Штейнер [80] . До этого вечера я не осознавал, насколько правдиво это утверждение. Полагаю, он имел в виду, что оба вида искусства настолько близки по своей сути, что соперничают между собой, как отвергнутые любовники, но музыка имеет преимущество, так как проникает прямо в душу. В тот вечер музыка убила все. Гостья начала рассказывать о книге, которую собирается написать, и о том, что в связи с этим ей придется изучить некоторые вопросы в сфере прав человека. Мы слушали ее, затаив дыхание. А потом я рассудил, что музыка, враг писателей, играет чересчур громко и мешает беседе.

Я решил приглушить звук — не выключать совсем, но определить приоритеты. Взяв со стола пульт дистанционного управления, я нажал кнопку — минус всего одно деление, чтобы, так сказать, предоставить сцену оратору. Писательница вошла в азарт, и мы внимали каждому ее слову, кивая и время от времени расспрашивая о подробностях.

Музыка по-прежнему звучала слишком громко. В проигрывателе стоял диск «Буэна Виста Соушл Клаб» — достаточно энергичные мелодии, вполне подходящие накалу разговора. Но все-таки она была чересчур громкой, будто на заднем фоне происходила настоящая фиеста — слишком пронзительное, слишком буйное празднество.

Писательница продолжала говорить, а я снова взял в руки пульт и нажал на кнопку убавления громкости. Тише. Тише, музыка. Писательница как-то странно посмотрела на меня, с легким раздражением, как мне показалось, словно не хотела, чтобы я приглушал звук. Всем нравятся эти обшарпанные кубинские бары, где на стенах облупилась краска, под потолком лениво крутятся вентиляторы, а музыканты исполняют композиции, точно одержимые великим духом выживания. Но нет, погодите, мы хотим послушать мастера литературного слова.

Я еще раз нажал кнопку пульта, и на этот раз моя гостья бросила на меня еще более удивленный взор. На секунду она замолчала. Ее муж изумленно посмотрел на меня. Чего я не мог сообразить, так это того, что делал звук не тише, а громче. С каждым разом я нажимал не ту кнопку, плавно увеличивая громкость, будто меня совсем не интересовала новая книга моей гостьи. Я словно намекал, что в мизинце какого-то там старого и полузабытого кубинского пианиста заключено больше, чем в трехстах страницах ее следующего романа.

Разумеется, это было не так. Я очень увлекся и не переставал кивать, несмотря на ликующие ритмы, которые теперь бухали почти угрожающе, призывая к танцам вместо разговоров. Я твердо вознамерился выключить звук совсем. Есть время для музыки, и время для бесед. Я в последний раз взял пульт и со всей силы надавил на кнопку. Эй, умолкните, парни из Гаваны, мы хотим поговорить. Вместо этого из динамиков хлынул мощный звук настоящей джаз-банды, громогласный и торжествующий. Партия духовых резала слух, точно играл разгильдяйский цирковой оркестр. Музыка просто оглушала.

Только тогда я понял, что делаю. Я быстро исправился и выключил проигрыватель. Я забормотал неловкие извинения, но в глазах писательницы прочел боль оскорбления. Она прервала рассказ. Она сказала, что не любит говорить о своих книгах.

Написание второго романа заняло у меня четыре с половиной года — почти бесконечность. Я провела этот период в относительном уединении в Вашингтоне, где у меня было несколько друзей (не из литературных кругов), совсем чуть-чуть денег и практически никакого иного занятия.

Время от времени я бросала писать и в приступе отчаяния пыталась устроиться на работу — самую разную: преподавателем, консультантом по кадрам и бог знает кем еще, — но я настолько явно не подходила внешнему миру, что за эти годы даже ни разу не удостоилась письма с отказом.

Однако весной 1998 года, когда я наконец закончила свою рукопись, мне показалось, что дела мои начинают улучшаться. Мой литературный агент вроде был доволен книгой и рассчитывал, что она заинтересует и других. Кроме того, мне светила публикация: «Калейдоскоп», журнал Фрэнсиса Форда Копполы, заказал мне короткий рассказ, который вот-вот должны были напечатать. Более того, мне предложили прочесть отрывок из него в модном баре в Гринвич-Виллидж на литературном вечере в честь выхода нового номера журнала. Мне сообщили, что кроме меня на вечере будет читать еще одна писательница, уже сотрудничавшая с журналом: молодая женщина — назовем ее Z. Публикация короткого рассказа в «Калейдоскопе» принесла ей контракт на книгу с шестизначной цифрой гонорара и определенную известность. Я же почему-то решила — упрямо, глупо и на свою беду, — что чтения устраиваются главным образом ради моего рассказа в «Калейдоскопе» и, следовательно, в мою честь.