До крепости еще идти и идти, и в наших рядах постепенно начинает распространяться смутное беспокойство. Сперва мы тактично помалкиваем — наверняка об этом должны были позаботиться, — но туалетов в поле зрения нет. Никто, случайно, не заметил по пути туалета? Нам очень хочется спросить Мэри-Грейс, но она, кажется, осталась на пароме. Или укатила на автобусе?

Максимум, на что способно солнце — стыдливый медный румянец. Затем оно скрывается совсем, и тени становятся гуще. Команда наша поредела, однако нас еще много, и мы полны решимости добраться до цели путешествия: увидеть крепость и провести обещанные чтения; сама Эдна О’Брайен будет говорить среди древних руин.

И в самом деле, на вершине холма, к изумлению толпы — промокшей, голодной и смирившейся с мыслью, что справлять нужду по-простому за ближайшей каменной загородкой хоть и стыдно, но все-таки лучше, чем страдать, сохраняя достоинство, — появляется Эдна О’Брайен. Как ей это удалось? Она словно только что вышла из дамской комнаты — сияющая, безупречная, остроумная, энергичная, мудрая. Ее нежность к миру уравновешивается такой узнаваемой, идеально отточенной злостью. Мы обожаем ее.

А потом мы спускаемся вниз. Престарелые бостонские ирландцы набили мозоли, порвали носки. Они валятся с ног от голода и усталости, их слегка мутит. Хвала небесам, завтра — день отъезда. Автобусы непременно опоздают, их не хватит, чтобы вовремя доставить всех в Шэннон. Мы с Полом — счастливчики, заняли-таки места. Мэри-Грейс заходит в автобус и объявляет, что места — только для тех, кто летит ранним рейсом. Она просит нас с Полом выйти и подождать следующего автобуса. Я ни на йоту не верю, что следующий автобус вообще придет, а Мэри-Грейс выводит меня из терпения. Хватит, я больше не мистер Учтивый Поэт! Доути здесь спать не будет! «Мэри-Грейс, — говорю я, и звенящая в голосе ярость поражает не только меня самого, но заставляет головы в шести рядах повернуться в мою сторону, — Мэри-Грейс, мы поедем на ЭТОМ автобусе».

И мы едем. Мы едва успеваем на самолет. Угнездившись в тесных креслах и кое-как разместив пожитки, мы ничуть не удивляемся тому, что Мэри-Грейс бросает на нас быстрый, оценивающий взгляд и удаляется в салон первого класса.

Эта история произошла на самом деле — кошмар на публичном выступлении.

Одну известную американскую писательницу в зените славы пригласили в школу, где она когда-то училась. Там страшно важничали, что к ним приедет такая гостья, и она, соответственно, тоже решила не ударить в грязь лицом. В элегантном костюме она поднялась на сцену актового зала и встала за кафедрой, чтобы прочесть лекцию о профессии писателя, искусстве, образовании, литературе — обо всех тех возвышенных материях, которые в общем-то писателям глубоко до лампочки, если только они не участвуют в литературных конференциях или не выступают перед аудиторией.

Зал был переполнен. На середине лекции писательница почувствовала себя нехорошо и, понимая, что скоро ее стошнит, спокойно сказала слушателям, что оставила несколько листов с текстом за кулисами, в сумочке. Она с достоинством удалилась со сцены, однако, едва скрывшись от посторонних глаз, помчалась в туалет, где с шумом извергла содержимое желудка наружу. Она провела в туалете около минуты, когда кто-то постучал в дверь и сообщил, что ее нагрудный микрофон все еще включен.

Один из афоризмов Лихтенберга [61] : «Ошибка в ряду ошибок». Мне всегда нравилась эта тонкая шутка, и не только из-за того, что двойное отрицание остроумно (может быть, ошибка в ряду ошибок загадочным образом окажется истиной, как в математике минус на минус дает плюс?). Кроме этого, Лихтенберг подразумевает, что ошибка притягивает к себе другие ошибки или, скорее, что стремление к поправкам таит семена разрушения, также как святость несет в себе мученичество.

Для тех, кто зарабатывает на хлеб писательством, путаница — это обычный, если не сказать обязательный кошмар. Пропустить ошибку в печать — значит бесконечно ее размножить. А насколько сильнее жжет стыд за свои ошибки критика, который в силу профессии призван исправлять чужие промахи? Ошибка притягивает другие ошибки, это я знаю по своему горькому опыту. В мою первую книгу, сборник литературных очерков, входило эссе, посвященное произведениям Джейн Остен. Я прекрасно знал, что леди Кэтрин де Бэр — героиня «Гордости и предубеждения», а в романе «Мэнсфилд Парк» мы встречаем леди Бертрам, но — кто мне теперь поверит? — я поместил леди Кэтрин в «Мэнсфилд Парк». Что еще более странно, в том же абзаце я переврал фамилию этой суровой дамы, вместо «де Бэр» поставив «де Бург» (как у Криса де Бурга, так себе певца), а также написал, что на протяжении всего романа она больше интересуется своим ковриком, чем детьми. На самом деле Остен писала, что леди Бертрам больше интересовалась своим мопсиком.

Насколько мне известно, других ошибок в моей книге не было, но сразу три ляпа в одном маленьком абзаце! (И какое обидное слово — «ляп», если оно используется не тобой, а против тебя, в рецензии. В воображении немедленно представляется толпа корректоров, устроивших сорочий гвалт.) Двое критиков заметили мои ошибки и, конечно же — что весьма справедливо, — уже не слезли с меня: пообедали в ресторане за мой счет. Один из них сказал, что подобные ляпы — опять это слово! — поколебали его положительное мнение о книге в целом.