Занзас переводил взгляд с сообщения от Савады на папку с контрактами, затем на довольную рожу Сквало, обратно на сообщение и опять по кругу.

— У меня возникает такое ощущение, — зловеще начал Занзас, — что ты ее не только целоваться научил, но еще и трахнул во всех своих любимых позах.

Сквало поперхнулся.

— Да ни в коем случае, Босс! Ты сказал — я сделал. У вас же свидание завтра? Вот и устроишь ей экзамен.

Цуна сладко спала в своей постели, умильно пуская слюнки на подушку. Ей снились Сквало и Занзас.

Они сидели на кожаном диванчике у нее в кабинете близко-близко друг к другу и целовались, а Цуна наблюдала за ними из-за своего стола. Перед ней был раскрытый ноутбук со сводками с биржи. Данные были странными: у фейсбука был тренд на падение, а кривая Доу-Джонса формировалась во что-то подозрительно фаллическое.

Занзас гладил шею Сквало своим любимым енотовым хвостом. Сквало кусал губы, довольно жмурился и шарил ладонями по широкой спине.

Одежда куда-то волшебным образом постепенно исчезала.

Цуна ослабила галстук на шее. Какого черта на ней надет костюм Реборна, ей было невдомек.

Сквало уже стоял на коленях перед Занзасом (между раздвинутых бедер, жарко прижимаясь) и целовал его — точно так же, как Цуну накануне. Одежды на них уже не было. Кроме енотового хвоста.

Цуна дернула галстук и расстегнула пару верхних пуговиц на желтой рубашке. И как Реборн в этом ходит? Жарко же.

Сквало начал целовать Занзаса в шею. Цуна не могла на них не смотреть, любовалась и завидовала. Они были очень контрастной парой. Белое на черном, черное на белом. Серебристые пряди на смуглой коже, темные, широкие, покрытые шрамами ладони на узкой белой спине. Занзас откинул голову назад, урча от удовольствия, и Цуна застыла, не в силах оторвать взгляд от искаженного блаженством лица, с которого обычно не сходило суровое, угрожающее выражение.

Кажется, Цуна застонала, и в нее тут же впились две пары глаз — темно-алых и серебристо-серых.

Любовники расцепились и направились к ней. Тогда Цуна поняла, как чувствует себя кролик, замерший перед удавом. Они обошли стол с разных сторон и синхронно откатили кресло, в котором сидела Цуна, к окну.

Она даже не пыталась встать: ноги бы ее точно не удержали.

А потом ее начали избавлять от костюма Реборна в четыре руки.

Занзас оглаживал оголяющуюся кожу обжигающе горячими ладонями, Сквало сжимал так, что невозможно было дышать, и целовал, выводил языком узоры на шее. Цуна не заметила, когда костюм Реборна испарился.

Затем Занзас начал целовать ее так, что пальцы на ногах подгибались от удовольствия. Цуна стонала и дергала его за волосы на затылке, требуя еще. Это было даже круче, чем…

Сквало, словно услышав, о чем она подумала, решил опровергнуть мысль о «самых лучших поцелуях». Раздвинул дрожащие коленки в стороны, припал губами к бедрам… а затем сделал то, что отказался показывать накануне.

…Цуна проснулась, дыша так, словно пробежала многокилометровый марафон. Она провела под собой ладонью и со стоном закрыла лицо руками. Простыни были мокрыми насквозь.

========== Идиоты ==========

Оставь пистолет. Захвати пирожные.

Цуна смотрела на себя в зеркало невидящим взглядом, подперев голову ладонью. Она уже была одета в подобающее случаю платьице (дегустация же: Шанель, шпильки, пафос) и накрашена, ей только оставалось вдеть в ухо вторую сережку, которую она так и держала в пальцах, и все, можно ехать.

— Что за вселенская скорбь на лице?

Цуна недовольно обернулась к стоявшему в дверях Реборну.

— А что тебе от меня надо с утра пораньше? — Она тяжело вздохнула и все-таки вдела в ухо сережку. — Кажется, я начала мечтать об ужасных, порочных, основанных исключительно на сексе отношениях с двумя горячими вроде-как-бисексуалами. Отвратительное чувство.

Реборн присвистнул и тут же примостился на стульчике рядом со столиком, за которым сидела Цуна, внимательно глядя на бывшую ученицу. Та невозмутимо корректировала пинцетом левую бровь.

— Мне вот интересно. Это просто какие-то абстрактные бисексуалы, или у них есть реальные прототипы? Ты ведь у нас за Занзаса замуж выходишь, если что.

Цуна больше не могла притворяться: она выронила пинцет и всем телом развернулась к Реборну; глаза ее горели истинно маньячным огнем.

— Я тут такое узнала, ты не поверишь.

— Когда ты так говоришь, я начинаю чувствовать себя твоей лучшей подружкой, — хмыкнул Реборн.

Цуна пододвинулась к нему поближе и, понизив голос, заговорила:

— Пообещай, что никому не скажешь.

— С чего бы? — удивленно выгнутая бровь.

— Пожалуйста, Реборн, ты же мой любимый папочка-садист! Не чета… эхем, господину Саваде.