Варианты можно перечислять до бесконечности, но, беря в целом, я бы классифицировал фабульные развития как религиозные, мистические, умеренно мистические, неоднозначно-мистические, мистико-апокалиптические и эсхатологические (Антихрист), катастрофические (Бог с недостатками или безумный разрушитель мира), натурально-просветительские и редукционистские (антирелигиозные), социологические (рассказывающие о поступках человеческих групп и средств массовой информации в случае существования этого явления), психологические (сомнения священников, ученых и самого Христа в своей тождественности). Я не буду доводить до крайности эти варианты, так как по приведенным примерам видно, в каких направлениях можно комбинаторно дополнять и усложнять сюжет.

Лишь после того, как будет сделан выбор самых интересных вариантов и из них построена предварительная матрица, следовало бы обозначить в этом пространстве модель течения фабулы, решая, какие из ее существенных пунктов должны быть четкими и конкретными, а какие — умышленно в смысловом плане размыты с целью активации креационных и интерпретационных способностей читателя. Так что предлагаю тебе, дорогой Есида, основательно переработать „Плащаницу“, решительно убирая дешевые сенсации и заменяя их фабульной интеллектуальной игрой».

Такую рецензию СЕКУНДУС выдает автору, который поначалу обижается, а затем, возобновляя разговор, утверждает, что отрицательное отношение критика к роману вытекает из дискриминационного отношения к фантастике. СЕКУНДУС отбрасывает обвинения, определяя такое размышление как архаичное.

«К тому, что ты называешь фантастикой, я не только не испытываю неприязни, но вовсе наоборот — я очень люблю истории подобного рода. В давних работах человеческих критиков часто предполагается, что романы такого типа предназначены для молодежи или инфантильных взрослых и ничего не могут предложить им, кроме простого развлечения. Но я не могу согласиться с таким упрощением. Зная все тексты, которые сохранила человеческая культура, я действительно наблюдаю во многих произведениях этого размытого собрания, которое ты определяешь, как фантастическую литературу, массу ужасных недостатков: ее несносную развлекательность, подверженность моде, часто проявляющуюся невыразительную подражательность. Многие фантасты терзают идеи, которые заслуживают лишь краткого упоминания, превращая их в рассказы, те в свою очередь растягивая до романов невозможных размеров, а из романов в коммерческих целях творят циклы, одурманивая читателя весьма интересными описаниями того, как долго герой колебался, воспользоваться чарами или нет, или того, как ел бутерброд с маслом или же как надевал штаны на другой планете. В самом деле, по-настоящему любопытные произведения составляют меньшинство. Но ведь очевидно, что так и должно быть. Разве среди других произведений, которые ваши устаревшие методологии размещают за пределами фантастики, меньше текстов, угощающих развитые умы муками избыточности?

Как часто человеческие авторы, сторонящиеся фантастики, попадают в ловушки пустых стилизаций или без повода и цели строят гигантские зиккураты из символов и отсылок, запутанных для того, чтобы вызвать гильгамешевское впечатление сомнительной глубины и сформировать малоинтересные в своей неопределенности аллюзии и метафоры, а в сущности снова пишут о вещах, для моего, смотрящего на человеческую культуру сбоку, разума невыносимо неинтересных? От этой стратегии ведут свой род огромные залежи литературы, которая может иметь ценность в связи со стилем, часто весьма удачным, но служащим лишь для показа разных измерений банальности вашего человеческого существования. Что из того, что язык прекрасный, коли он снова повествует о том, чего он хочет, а она — нет или наоборот, или что потомство не от него, или что сын или дочь в ссоре с родителями, или что кто-то грустный или задумчивый, или возмущен тем, что его племя притесняют, или думает о прошедших временах, или боится смерти?

На этом фоне фантастика, конечно серьезная и написанная для лиц, готовых к интеллектуальным усилиям и труду, а не та, что предназначена для ласкания молодежных струн человеческой психики, постоянно жаждущей сенсации и немедленного возбуждения, при всех своих недостатках имеет больше шансов затронуть важные вопросы, нежели все эти формальные, структуральные и стилистические эксперименты, сколь бы они ни были изысканными, которые появляются сами для себя, спихивая вопросы проблемного содержания по существу на второй план. Кроме того, дорогой друг, я не могу относиться к фантастике недоброжелательно потому, что ее выделение в качестве вида представляется мне сомнительным, а ее существование эфемерно и не может быть целью осмысленной атаки. Ведь спор о фантастике базируется на идущем из XX века модном в человеческой литературной критике разделении на миметическую и креационную литературу, который для меня смысла не имеет. Очевидным для меня является то, что человеческие мозги не могут создать ничего, подобного реалистическому представлению, будучи, во-первых, подключены к миру ограниченными перцепционными аппаратами, и, во-вторых, деформируя своей внутренней обработкой все полученные данные.

Даже когда вы пытаетесь документировать простейшую вещь, она вместо реалистичной сразу становится селективной и субъективной. Это происходит на начальном этапе, при выборе того, что в данном произведении будет показано, а что останется за кадром. Веристичной документации в вашей культуре просто нет, и даже то, что кому-то представляется более-менее миметическим, на самом деле обусловлено историческим или культурным контекстом. В сущности, вся человеческая культура является собранием неточных приближений, выдумок и желаемых дополнений, которыми вы пытаетесь сшивать туманные образования, возникающие в ваших мозгах в результате вашего незнания. КУЛЬТУРА — ЭТО ФАНТАСТИКА, говорю без колебаний, а ее создателем является любой представитель Homo sapiens.

На самом деле, я говорю не о превосходстве фантастической литературы, а о ТОТАЛЬНОСТИ ФАНТАСТИКИ и в литературе, и в культуре, а свои тезисы могу представить такими упрощающими схемами:

На первой схеме представлена типология человеческой и постчеловеческой словесности. Для облегчения восприятия в ней сохранено деление на миметическую и креационную литературу. Точкой опоры этой Вселенной является точка альфа, или фундамент биологических детерминантов, определяющих человеческий вид, высшей точкой — точка омега, к которой сходится постчеловеческая метапроза. По центру ствола видовых рубежей проходит линия, символизирующая культурное своеобразие, то есть невидимое для людей пространство, в котором естественный отбор воздействует на культуру (см. схему 1).

Но фактически лучше отбросить малофункциональные категории и представить положение вещей способом, который проще и нагляднее показывает суть вопроса, заменяя старую типологию теорией ТОТАЛЬНОСТИ ФАНТАСТИКИ (см. схему 2).

Если мы так опишем человеческую культуру, можем приступить к глубокому анализу человеческой литературы. Этапы данного процесса я изображаю для тебя, дружище, упрощенным способом (см. схему 3).