— Шахматы — по сути, довольно простая игра. Я убежден, что усовершенствовал своего игрока настолько, что его не сумеет победить ни одно человеческое существо, даже такое странное, как твой Паскаль.

— Паскаль не странное существо, — возмутился кардинал. — У него есть слабые стороны, недостатки в воспитании, и, как случается в подобных обстоятельствах, он компенсирует их умениями в других областях.

— Умениями, ничего себе! — фыркнул Адриан. — Вот уже два года, как все проигрывают Негру. Все, кроме Паскаля.

— Хочешь сесть поиграть с тем господином? — спросил кардинал, когда мальчик вернулся в свежей рубахе и черном, великоватом ему камзоле.

Паскаль взглянул на автомат, подошел к столу и уселся в кресле напротив. Сарразин, засопев, встал с кресла, включил машину, повернув рычаг сбоку стола, и вернулся на свое место.

Негр открыл глаза и сделал первый ход.

— Начинающий выигрывает! По крайней мере, когда между собой соревнуются две идеальные сущности, пусть я и не думаю, что Паскаль к ним принадлежит, — зло ухмыльнулся Сарразин.

— Ты слишком самоуверен, — кардинал поднял со столика, стоящего между ними, бокал с вином.

— Я верю в человеческий разум. Если Негр не выиграет, это будет означать лишь то, что именно я совершил какую-то ошибку. Впрочем, как я уже говорил, игра — только начало. Я бы не осмелился говорить, что мой автомат мыслит. Еще слишком рано. Пока это просто сложная механика.

— Если бы ты верил в человеческий разум, ставил бы на Паскаля, а не на механизм, — духовник понюхал темную жидкость. — Я думаю не о шахматах — ты наверняка прав, не уделяя им слишком много внимания, — а о том, что ты хочешь сделать в будущем. Порой мне кажется, что для тебя все — механизм.

— Но ведь так и есть! Мы — механизмы. Пусть наделенные разумом и способностью мыслить. Мы в силах охватить разумом все, что нас окружает. Все понять. Лишь это оправдывает наше существование. Перед нами может стоять одна цель — абсолютное познание мира.

Кардинал смотрел на игроков. Негр после каждого хода мальчика склонялся над шахматной доской и каждый раз, выдержав одинаковую паузу, переставлял свою фигуру. Мальчик нервно крутился в кресле, становился неподвижен, наконец хватал фигуру и с треском переставлял ее на выбранное поле.

— Должно быть, ты достиг значительного прогресса в своих трудах, если говоришь об этом так решительно. Я думал об этом после нашей последней беседы, Адриан. Полагаю, ты ошибаешься, как минимум, по трем причинам. Абсолютное познание невозможно, мы никогда его не достигнем. Во-первых, нельзя познать себя. Если ты берешься за эту задачу с утра, выполнив ее к полудню, обладаешь полным образом самого себя, но, усвоив его, становишься кем-то другим, чем тот, чей образ ты представляешь. Потому что тот — ты-с-утра, несомненно, но теперь — измененный полученным знанием. И тебе все равно пришлось бы вновь взяться за сизифов труд. Во-вторых, если мы не можем познать самих себя, если мы обречены навсегда остаться тайной для самих себя, это, тем более, касается всего мира — хотя бы потому, что мы являемся его частью. Ведь к миру как к целостности относится и это суждение. Взяв в руки какой-либо инструмент, данный нам миром, мы получаем возможность только частично осветить положение дел. Осматривая с лампой в руках сад, погруженный в абсолютную темноту, выхватываем из мрака удивительные подробности — и лишь этим можем утешиться. Абсолютное понимание требует пояснений инструментария, которым мы пользуемся для достижения знания, а также — использования самих себя по отношению к самим себе. Это действие столь же результативное, как и поднимание себя за волосы. Ты хотел бы увидеть и мраморную скульптуру, вдруг возникающую пред тобой в некоем саду, и явственный образ этого сада, и одновременно — большую целостность: скульптуру, сад и себя, идущего с лампой. Но такого образа не существует, драгоценнейший приятель. Его мог бы получить лишь тот, кто находится за стеной сада и наблюдает за происходящим с холма неподалеку, имеет возможностью видеть все в своем, внутреннем свете.

— Ах, эти твои хитрые фокусы! — рассмеялся Сарразин. — Ты не упускаешь ни одного случая, чтобы меня обратить! Ты ведь веришь в того, кто стоит на холме за стенами сада и обладает полной картиной нашего мира.

— Верно, Адриан, — ласково сказал кардинал.

— Из того, что я не могу узреть явственно все вещи одновременно, в том числе себя, не следует, что я не могу их понять последовательно, одну за другой. Полагаю, есть конечное число загадок. Если так, мы решим их все, по очереди. Может случиться и так, что каждый ответ будет порождать следующий вопрос, ad infinitum. Тем лучше, поскольку наше приключение тогда станет интереснее, ибо корзина с загадками никогда не опустеет — хоть я и сомневаюсь, что это более слабая гипотеза.

— А я, мой дорогой, полагаю, что даже единичные загадки могут оказаться для нас слишком сложными. И что та наибольшая тайна, которая навсегда останется фундаментом нашего мира, бесконечным образом переплетена с каждым отдельным вопросом, который мы можем задать.

Они отставили бокалы и подошли к игрокам. Солнце уже висело низко и наполняло комнату краснотой. Партия входила в решающую фазу, на доске осталось немного фигур. Мальчик не обращал на них внимания, полностью сосредоточившись на игре.

— Кардинал, то, о чем ты говоришь — что все со всем связано и потому сложно, — банальность. Для того у нас и существует научный метод, абстрагирование и выделение единичных вещей. Ты сохранил способ мышления наших предков, которые не ведали об анализе и синтезе. Что до сложности единичных загадок, именно поэтому я работаю с Негром. Чего не поймем сами, с тем нам помогут наши инструменты, когда мы научимся их механическому разуму.

— Ах так, — произнес с едва скрываемой иронией кардинал. — Коль сами мы не выказали полного знания, поручим понимание Негру.