Я прошел еще метров двести. Потом медленно, даже комично побежал. Бег в моем исполнении мало чем отличался от ходьбы. Скорее даже шел я быстрее. Со стороны глядя, больной выполняет заповеди врача-юмориста. Типа – я, любезный, конечно, понимаю, что вы... эээ... малооперабельны. Но бег вам, ей-богу, не помешает. Не поможет, конечно, но и не помешает. Так что надевайте белые кеды и давайте в ближайший лесок – к земле, понимаешь, привыкать. А мне, понимаешь, некогда. Ха! Лечить ведь надо! И хлопает отечески полутруп по плечу.

Но сначала всегда так. Сначала ты должен привыкнуть к воздуху. К движению. К самому себе. К тому, что вот ты, скотина, пил, а мир без тебя прекрасно обходился. И природа без тебя жила и жить будет. И что ты сейчас к ней прикасаешься, а она тебя не хочет. Брезгует.

Ковылять. Ползти. Перемещаться. Течь, как слизень. Цепляться зубами. Кусать воздух. Жрать туман. Запихивать его клочья себе в трахею и давиться кислородом. Сначала медленно. Смешно. Но с каждым разом все быстрее.

Сегодня мне нужен был факт, что я просто бегал. Не за пивом и не от ментов. А ради самого себя...

Лес был рядом. Я осторожно перебежал дорогу и углубился в него. И по извилистой, еле угадываемой тропинке побежал дальше. Впрочем, не более километра. Сердце, отравленное за год алкоголем, больше не могло работать, и я поневоле перешел на шаг.

Вдох-выдох.

Вдоооох-выыыыдох.

Еще много дней я буду изображать клоуна. Но рано или поздно начну бегать по-настоящему. Вдох-выдох. Кислородный коктейль...

– Сиреневый туман... – вдруг кто-то невидимый ехидно пропел совсем рядом.

– Над нами проплывает! – обрадовался я. – Зомби, ты, что ли?

– Сам ты, блядь, восставший из ада! – засмеялся туман голосом Зоткина. – Как жизнь?

– Да вот, пить бросил.

– Вижу. Пьяный ты в другую сторону бегаешь.

– Ты где был-то? Я тебя ждал-ждал. Звал. Что, трудно было прийти?

– Да ладно. Тут вот недалеко бревно лежит – пошли, посидим.

– Пошли!

Бревно то я знал. И Саша знал. Там по неизвестной причине лет десять назад покачалась, да и упала сосна. Верхушку у нее общипали на костер, а середку с комелем не смогли. Получилась скамейка эксклюзивного дизайна. Но находилась она далековато от дороги, поэтому тут мало кто бывал. Тем более в туман...

Сели мы на одно, конечно, бревно, но лицами в разные стороны. Отчего друг друга толком не видели. Хотя так ли уж важно видеть?

– Слушай, – спросил я, – ты там на плоту остался... Куда плыли-то?

– Это я плыл. А ты так – повалялся только.

Туман сочился между деревьями, простирал свои щупальца и медленно скользил над землей.

– Повалялся... – Я встал и повернулся, глядя ему под сердце. – Я тебя ночами звал... Подыхал от водки, зубами скрипел... С уродами всякими общался. Ты мог хотя бы присесть рядом, скотина! Каждую ночь цикады эти, черти по углам, крылья черные... Ты мог хотя бы голос подать?

– Зачем? – пожал плечами Зоткин. – Хули сопли жевать? Я что тебе – жилетка, куда сморкаться можно? Я – обыкновенный мертвый. Я тебя что, при жизни не слышал? Зачем приходить? Чтобы ты мне начал истории всякие душещипательные про рвущуюся пополам душу или про то, как все тебя, суки, не понимают? А что тут понимать? Сто килограмм неудачи и два литра спирта в центре тела каждый день. А еще все, конечно, тебе враги. И скопом, и по отдельности, и даже, если не ошибаюсь, вся природа тебя тоже не жалует. Лучшая песня последнего в прериях могиканина. Исполняется впервые! Ты, поди, хотел, чтобы я тебе подвыл? Ну, на луну, там, на Сириус?

– Засранец! – улыбнулся я. – Ну, спели бы хоть. Хором.

– Ну, была мысль, если честно. Только не интересно уже.

– Что не интересно?

– Да все не интересно. Ты вот в Бога веришь?

– Нет. Я это... знаю, что Он есть. А верить как? Что верь, что не верь. Солнце же тоже есть! Какая ему разница, верю я или не верю в него. Какая мне разница, слышит оно меня или нет... Мы оба есть... Вот и все.

– Слышит...

– Что? – не понял я.

– Слышит, говорю. Ну, Бог.

– Нас тут на планете шесть миллиардов. Даже больше. И что, всех слушать?

Зоткин помолчал и сказал:

– Вот есть такая теория... Ну, не теория, а, скажем, соображение. Я еще, когда жив был, размышлял. Если существует загробный мир, то он у каждого свой. Вкратце – как ты себе его представляешь, таким он и будет. И чем подробнее в своей голове ты нафантазируешь, тем четче он и будет. Просветлился перед смертью, рай прочувствовал – в него и попадешь. Проклял себя, к страданиям приготовился – точно в микроволновку попадешь. Ну, или в мясорубку. А если атеист и физическую смерть признаешь, как окончательную, – ничего у тебя и не будет. Только чернота. А вернее – полное отсутствие света. Абсолютно черное тело, если уж в физических терминах. На веки вечные. Но большинство все-таки всю жизнь сомневаются или им глубоко насрать.