Шрифт:
– Тебе тоже было насрать? – спросил я.
– Нет, я всю жизнь сомневался. Как и ты. В результате – что?
– Что?
– В результате я шляюсь, сука, как ебаный всадник без головы. Понятно?
– Почему без головы?
– Потому что лошадь хоть представляет, куда ехать. А я лично – нет.
– И долго будешь шляться? – поинтересовался я.
– Не знаю. Но ты меня больше не увидишь. Собственно, это и хотел сказать.
Я прошелся по поляне, разгоняя туман, вернулся и снова сел на бревно.
– А что... Нормально... Даже заебись. Одному легче. Конечно, никто не поможет. Это, как ты знаешь, не новость. Но ведь и помогать никому не надо. Лунные лагуны... Я тут про тебя стих сочинил. Эээ... как там...
Сквер был тёмным и зелёным,Но уже который деньНа меня роняют клёныАлых листьев поебень.Ветер сквер метёт лениво,Видно первую звезду,У меня открыто пиво,Но не пьётся ни в пизду –Плачу письменно и устно,Килька виснет на ноже...С другом было бы не грустно,Только нет его уже...Зоткин помолчал. Потом сказал:
– А я утром умер. Обычное такое утро... Во дворе собака гуляла, водолаз. В окно видел. Еще подумал, странно так подумал, словно о другом, я ведь эту собаку не переживу. И тут же сердце остановилось. Заклинило. Лопнуло, как шарик воздушный. Каждый день могло, конечно. А лопнуло в это утро, когда собаку увидел. Я уже падал, а она в этот момент голову подняла, посмотрела в глаза и дальше побежала. Лапы большие, язык толстый, глаза ясные, нос мокрый – как положено... Вот...
– У них у всех нос мокрый.
– У всех. Если здоровые, конечно. Я теперь с ним иногда гуляю. С водолазом этим. Он сейчас ежа пытается развернуть. Нашел в кустах. Сейчас ему надоест – прибежит. Не пугайся. Вот он...
Из тумана вынырнул огромный, весь в блестках росы и старых листьях, великолепный ньюфаундленд, сел напротив меня и зевнул. Потом улыбнулся и еще раз зевнул.
– Как кличут? – спросил я.
– Длинно кличут. Он породистый. Но я зову его Негр. Он не против.
– А хозяин не теряет его?
– Бывает. Матерится, бегает с поводком. Но я не часто с ним гуляю... А сегодня вообще последний раз...
– Ну, это правильно. И что уходишь – правильно, и что попрощаться забежал. Следующих три года я точно проживу.
– Да. Проживешь. Ладно, бывай, я, пожалуй, пойду...
Глаз у меня на спине нет, но я почувствовал, как Зоткин встал. Негр тоже вскочил и помахал роскошным хвостом. Поднялся и я.
От бревна мы пошли в разные стороны. Собака – к своему дому. Саша – в свой туман. А я – по своей тропинке.
Сначала медленно. Потом быстрее. Потом побежал. Хрен с ним, с сердцем. Нечего его жалеть. Сто метров, триста метров, полкилометра. Вдох-выдох. Главное – правильно ставить ноги. В тумане – особенно. Перелески, полянки, кусты, деревья, силуэты живых и умерших, воздух, разрывающий легкие, пот, прожигающий кожу насквозь, мышцы, озверевшие от безделья, черные металлические крылья за спиной, и одинокое перо, упавшее на перекрестке большой дороги и маленькой, еле заметной тропинки.
Я не знаю, куда я бегу.
И даже – зачем.
За свою жизнь я ни разу не сошел с дистанции.
Упрямство, ведущее в никуда.
С чем, с кем я боролся все эти годы?
Или, может, прочитать, наконец, инструкцию?
Ведь где-то же должен быть написан мой путь!
Ну, хоть криптографией какой, хоть клинописью! Что за хрень такая, в конце концов – бежать незнамо куда? Марафон по ленте Мёбиуса, твою мать... Прелые листья под ногами, лужи цвета неба, одинокая птица, летящая над полем, паутина в стеклянных бусах, рябина с кровавыми гроздьями, и все это – в тумане, куда уходят мертвые и куда попадут живые. А дороги как не было, так и нет.
Бесконечное дежа-вю белки в колесе... Менструальный, блядь, цикл вселенной. Но вот какая штука...
Если долго бежать, колесо обязательно сломается.
Тебе надо победить всего лишь самого себя. Свою усталость, свою боль, свою трусость и свое одиночество.
Можно научиться жить даже в безвоздушном пространстве, между ледяных торосов, посреди какой-нибудь марсианской пустыни или в центре стаи крокодилов. Все равно самым страшным хищником, врагом и предателем будешь ты сам. Мало того, когда-нибудь ты его убьешь.