Они занимались любовью полусонно, нежно, без неистовства минувшей ночи. Сейчас он чувствовал каждую часть ее тела, тогда как ночью они мелькали перед его глазами, под руками, губами трепещущей дрожью восторга. Сейчас Григорий неторопливо изучал все. Ее груди, винно-красные соски, набухающие в ответ на касания его языка и зубов. Изгиб ее живота, его подъем и спуск, вплоть до чресел, затопляющих под его рукой бедра, будто поток – свои берега. Он впитывал ее, пробовал те самые запахи, которые чувствовал раньше, аромат специй – корицы и гвоздики. И другой запах, шедший следом, сандаловое дерево, но уже без прежних воспоминаний – прошлое уступало сладости настоящего. А тем временем она наслаждалась им, двигаясь то выше, то ниже, вверх и вниз, прослеживая собой его многочисленные шрамы, пробегая по его телу пальцами, языком, затвердевшим соском, исследуя его окрепшие места.

В конце их крики слились, но негромко, будто дневной свет сдерживал голоса, хотя нечего было сдерживать, ничего не осталось.

Несколько минут она лежала, опершись локтями ему на грудь, рассматривала его. Сейчас в ее взгляде был иной голод, тревожащий его. Несмотря на ее возражения, он умудрился расплестись с ней.

Позади его лачуги был дворик, окруженный стенами, но без крыши. Там Григорий держал воду и бадью, чтобы облегчаться. Этим он и занялся. Тело немного ныло, и он улыбался этой боли. Потом постоял, глядя в голубое небо, не замечая прохладного ветра – пока не услышал, что она зовет его. Григорий наполнил бутыль дождевой водой из бочки и вернулся в комнату.

К его разочарованию, она уже надела рубашку.

– Ты уходишь? – спросил он.

– Скоро. И здесь без тебя холодно.

– Ну, я уже вернулся. С водой, – сказал Григорий, поднимая бутыль.

Лейла собрала волосы, заколола их шпильками:

– А, от этого я не отказалась бы.

Он вымыл свой единственный кубок, выплеснув остатки вина в окно, налил туда дождевой воды и протянул ей со словами:

– Не вернуться ли нам в постель?

– Я бы с удовольствием, – ответила она, закалывая последнюю шпильку. – Но я должна идти.

– Должна? – спросил он.

– Прилив. Мой капитан клялся, что оставит меня на берегу, если я не вернусь в гавань к полудню.

– Капитан?

– С судна, на котором я приплыла. Я направляюсь в… другое место. Буря загнала нас в этот порт. Вчера вечером я искала таверну, когда эти мужчины… – Лейла пожала плечами.

– А.

Григорий подошел к своей разбросанной одежде, достал костяной нос и привычными движениями надел его.

– Тебе незачем это делать для меня, – сказала она.

– Я делаю это для себя, – ответил он и потянулся за рубашкой.

Оба молча пили воду. Конечно, она уходит, думал Григорий. С чего ей оставаться? Ему не нравилось чувство, которое он испытывал. Скорей бы она ушла, и это чувство ушло вместе с ней. И тут он понял, что спрашивает о чем-то другом. О противоположном.

– Тебе непременно нужно идти?

– Непременно. – Лейла рассмеялась, увидев его лицо. – Но я могу скоро вернуться. Если тебя это порадует. Я еду недалеко.

– Меня это порадует, – сказал он, слишком поспешно; потом вспомнил. – Но я тоже должен сегодня уехать. Меня не будет… несколько месяцев. Потом я вернусь. – Он помешкал… но все равно сказал: – Ты встретишь меня здесь?

Лейла обдумывала его слова – и вспомнила свое видение.

– Здесь? Возможно, мы встретимся где-нибудь… где теплее? – Она огляделась и улыбнулась. – И с мебелью.

Он тоже огляделся, увидел комнату ее глазами. Забывшись в страсти, они могли быть где угодно. Но в утреннем свете…

– Идем, – неожиданно предложил он, поставил бутыль и взял женщину за руку. Подвел ее через комнату к другому забранному ставнями окну. Открыл ставни и сказал: – Смотри.

– На что?

– На вид.

Она рассмеялась, посмотрела. Это и вправду был вид. Они стояли на вершине. Слева ниспадали ступенями красночерепичные крыши, дома клонились в переулки, прорезавшие город. Прямо под ними, в броске камня, бежали городские стены, уходя вниз и открывая вид на море, искрящееся под зимним солнцем. Шебеки с косыми парусами в красную полоску и высокобортые каракки шли в гавань, лавируя против ветра. А неподалеку остров тянул к небу поросшие соснами склоны.

– У меня есть дом, – сказал Григорий, – но именно за этот вид я заплатил столько золота. Сейчас мне нужно гораздо больше, и я построю что-нибудь достойное его.

Он обвел рукой просторы неба и моря.

– В Византии был поэт, он жил почти тысячу лет назад. Его звали Павел, и он сказал: «Комната с хорошим видом – владение надежней добродетели». – Рассмеялся. – Поскольку у меня мало добродетелей, я довольствуюсь этим видом.

Византия, подумала Лейла, удовлетворенная, что он сам упомянул место ее видения.

– Почему здесь? – спросила она. – Почему не там? – Она прижалась к нему и тихо продолжила: – Ведь ты из Константинополя, не так ли?