Новобранцам выделили подворье во Внутреннем городе у ворот Дунчжимэнь в переулке Хуцзяцзюань, положили приличное гвардейцам жалованье, холостым даже выдали жен. Приличные китаянки, конечно, скорее удавились бы, чем пошли к волосатым демонам, но проблему решили просто - дали команду в Разбойничий приказ, и оттуда по разнарядке прислали бывших супружниц казненных преступников. И, самое главное, новым гвардейцам разрешили исповедовать свою религию. Вскоре в северо-восточном углу Внутреннего города появилась кумирня, которую русские именовали Никольской часовней, а китайцы без затей обзывали «Лочамяо». Перевод интуитивно понятен.

Сначала там служил уведенный с казаками священник Максим Леонтьев, а после его смерти наши дипломаты, напирая на загубленные души оставшихся без духовного кормления православных, продавили у китайских властей разрешение на создание Русской духовной миссии в Пекине. История этой миссии - долгий и отдельный разговор, скажу лишь, что она, кроме назначенных, выполняла также функции и посольства, и торгового представительства, и культурного центра, и исследовательского института, и разведывательного центра, естественно. Между прочим, с 1838 года, со смерти последнего католического священника в Пекине, и по 1860 год нам завидовали все европейские державы - русские оказались единственными европейцами, имевшими право проживать в столице Поднебесной.

Помню свое удивление, когда я узнал, что албазинцы существуют в Китае до сих пор. Потомки этих казаков за три столетия, конечно же, полностью окитаились, но сохранили православие и стали, по сути, субэтнической группой. Позапрошлым летом я даже познакомился с одним из них. Дело в том, что после смерти последнего православного священника в Китае, настоятеля харбинского храма отца Александра Ду, китайские власти категорически не позволяли Русской православной церкви прислать нового. Потом нашли компромисс - 15 гражданам КНР разрешили уехать в Россию для обучения в семинариях и принятия сана. С одним из них, молодым парнем, учившимся тогда в Московской семинарии, меня и познакомила бывшая студентка моей жены. По-русски он говорил неважно, но первым же делом объяснил, что фамилия его - Дэ, но на самом деле так просто переделали фамилию его предков, а по правде он Дубинин. Сколько столетий прошло, а иди ж ты...

Казаки-албазинцы в Китае. Пекин, 1901-й год.

Но я отвлекся. Вернемся на Албазин.

Когда я называю Нерчинск соседним Албазину городом, это значит лишь, что ближе никаких крупных русских поселений не было, и никуда кроме Нерчинска разгромленные казаки податься не могли. На самом деле соседство это весьма относительно, путь от Албазина до Нерчинска не близкий даже по сибирским меркам - сперва две с половиной сотни верст по Амуру, потом еще верст триста пятьдесят по реке Шилке.

В Нерчинск беженцы прибыли почти через месяц, 10 июля 1685 года. А аккурат за день до этого, 9 июля, на постой к воеводе Власову определился добравшийся таки до Нерчинска Бейтон со своим анархическим воинством.

Наши герои встретились. Но, думается, вряд ли их сильно занимало новое знакомство - обоим других забот хватало. Как вы понимаете, и тот, и другой были по уши в дерьме, причем как исправить ситуацию - не очень понятно. И перед тем, и перед другим стоял вопрос, который надо было решать незамедлительно: «Как действовать дальше?».

Оставаться в Нерчинске было нельзя. За эти два дня население маленького Нерчинска увеличилось вдвое, и на такую прорву народа просто не было припасов. Надо было что-то придумывать.

Скорее всего, решение принимали все трое «начальных людей»: казачий голова Афанасий Бейтон, воевода несуществующего более албазинского воеводства Алексей Толбузин и «гостеприимный хозяин», нерчинский воевода Иван Власов.

Так и представляешь себе эту картину - три крепких бородатых мужика, трое «государевых людей», устроившихся на лавках в воеводской избе. «Гневный», как его именуют, воевода Власов, единственный в этой компании человек непричастный. На нем вины нет, хотя забот ему, конечно, подвалило. Во-первых, непонятно, что делать со свалившейся на его голову массой людей, а во-вторых, что гораздо серьезнее, угадываются неважные перспективы и для собственного воеводства - кто знает, остановятся ли «богдойцы» на Албазине?

А рядом с озадаченным воеводой два лузера - опоздавший и проигравший. С ними все гораздо серьезнее.

Знали бы вы, сколько государственных решений в нашей истории принималось вот так - в избах всяких мухосраньских городков, суровыми мужиками, иногда и принявшими на грудь для храбрости. Причем принимали эти решения люди, никаких прав на это не имевшие.

Странный парадокс. Россия всегда, во все времена, едва ли не с Ивана Третьего была гиперцентрализованным государством. Это, можно сказать, ее видовой признак. У нас в конечном итоге все и всегда решает один человек, как бы он не звался - «царь-батюшка» или «гарант Конституции». Но при этом львиная доля наших территориальных приобретений, особенно в Азии - результат самодеятельности и превышения власти. Эдакая «инициатива с мест», когда кашу заваривали провинциальные «наместники», а правительство ставили в известность уже постфактум. Достаточно вспомнить, как даже в цивилизованном XIX веке Муравьев «сплавлялся» или Черняев «линию ровнял».

Почему так происходило - в принципе понятно. Сильная централизация имеет как плюсы, так и минусы. Посудите сами - пока с центром свяжешься, пока там маховик закрутится, пока бюрократическая махина выплюнет из себя какое-то решение - время уже ушло и удобная ситуация потеряна безвозвратно. Так не проще поставить на любимое русское авось, сыграть с судьбой в «пан или пропал»? Не выгорит дело - ну что ж, за самоуправство отвечу, но уж если сложится - царь-батюшка старания оценит и милостью не оставит.