Шрифт:
Шум начинает потихоньку нарастать, сперва совсем издалека, затем медленно приближаясь.
Закрывать глаза на очевидные вещи — совершенно бесполезно... если ты слепой — тогда куда ни шло... (Замолкает.) Ничего не слышу. (Громче.) Ничего не слышу. (Вытаскивает из желтого пакета овощерезку, берет ее и устало крутит ручку.) В такую минуту оставалась по крайней мере надежда на будущее поколение, которое отстирало бы грязное белье родителей при помощи овощерезки. (Шум нарастает, отец кричит.) Я ничего не слышу!!! (Отшвыривает овощерезку, смотрит на свои руки.) Эти руки чисты. (Осматривает окно.) В конце концов идея с каперсами была вполне удачной, но я полагаю, что жимолость могла бы удовлетворить желания иного порядка... более высокие... Ее не едят... Я буду сдерживать чувство голода. (Вопит.) Клянусь! Я буду сдерживать чувство голода! (Пожимает плечами.) Чтобы лучше его осознать и полнее удовлетворить. (Бросается на колени и вопит.) Я ничего не слышу! Я ничего не слышу!
Шум внезапно стихает, видимо, мертвый шмурц сползает по стене, к которой он прислонялся. Слышатся удары в дверь. Отец встает на ноги.
Я должен? Я никому ничего не должен... Я всегда был один.
Удары становятся более настойчивыми, отец подходит к окну, свет понемногу гаснет.
Вьюнки — это не то, что жимолость... вьюнки — цветы свежие, живые.
Удары все громче. Отец кидается к окну, перелезает через подоконник.
Я всегда был один... в пыли прошлого мне ничего не видно.
Пошатывается, поскальзывается, цепляется за окно.
она накрыла людей как одеялом... как мебель... Они и были мебелью... всего лишь мебелью.
Удары прекращаются. Шум вдруг слышится где-то совсем рядом, отец шарит ногой, пытаясь во что-то упереться.
Я не знал... Простите... (Поскальзывается и рушится вниз с криком.) Я не знал...
Шум заполняет всю сцену. Темнота. Возможно, дверь открывается и в темноте появляются смутные очертания шмурцев...
Занавес