Увидев меня, Женя приподнялся. Ему подложили под спину подушку. В такие минуты, зная, что беседуешь со стоящим на пороге вечности, очень тягостно начать любой разговор. Но разговор начался неожиданно легко. До сих пор меня не покидает ощущение, что направление нашей беседы и её тон определил Женя.

Против всякой логики наш разговор перенес нас в далекое время, в наше детство. Женя в те годы уже выходил из детства, а я в это время входил в самый светлый и теплый мальчишеский период моей жизни. Не знаю, как Женя, но в больничной палате я потерял ощущение реальности. Мы оба, почему-то, синхронно, против, казалось бы, правил, очутились на Одае.

Глаза Жени оживились, в них отразились наши воспоминания. Два уже поживших человека вдруг вспомнили одно из красивейших мест нашего общего детства. В памяти воскресло пронзительно голубое небо, обрамленная изумрудом растительности, зеленоватая водная гладь, тугой и пронзительно чистый воздух, звуки и запахи, существовавшие только на Одае. Вспомнили, ежегодно углубляемое нашими руками, гуркало (яма, омут). Вспомнили наклонную вековую вербу, с развилки которой мы, после разбега по стволу, сначала взмывали вверх, а потом, вытянув руки перед головой, ласточкой уходили под воду. В те минуты общения с Женей, я казался себе немного сумасшедшим.

— О чем мы говорим?!

А меня несло дальше… Я рассказал Жене, как открыл подводную, вымытую водой, пещеру с воздушным куполом под корнями древней ракиты. Женя неожиданно заговорил довольно бодро:

— Я очень хорошо помню эту пещеру. Вдоль всего побережья было три или четыре таких подмыва с воздухом. Мы ловили там раков, попадалась и рыба.

После каждой произнесенной фразы Женя брал паузу. В какой-то момент я почувствовал, что мне надо уходить. Вокруг Жениных глаз, на побледневшем лбу, губах я больше ощутил, чем увидел накапливающуюся усталость. Сказав «До свидания», пожал его руку и ушел.

По словам Риммы, Евгений Александрович приободрился и приподнялся тогда последний раз в жизни. Это был последний всплеск его душевных и физических сил. Через какое-то время после моего ухода он бессильно откинулся в забытьи. Приподняться Женя больше не пытался.

На следующий день Жени не стало. Услышав о его кончине, мне стало не по себе. Я чувствовал себя виноватым. Женя потратил на меня последние силы! Зачем я вернул его туда, в безмятежное детство, где ему когда-то было удивительно хорошо? С этим, наверное, так больно и тяжело расставаться, зная, что это насовсем! Слишком велик контраст между миражом и реальной действительностью… А я не мог задержать его там, в его детстве! Машины времени еще не существует…

Совсем некстати вспомнились, неизвестно кому принадлежащие, мудрые слова:

— Никогда не возвращайся в город детства и не встречайся с первой любовью…

Всех ждет жестокое разочарование!

Тут же мелькает, как соломинка для утопающего, спасительный для меня, вопрос:

— А может, это необходимо было ему, Жене?

После многократных травм в области носа в результате падений и «военных действий» между «долишной, горишной и серединной» командами у меня сформировалась незначительная деформация наружного носа. Заметил я неровность главного украшения моего лица к тринадцати годам, когда почему-то стал чаще смотреться в зеркало.

Воспринял я факт асимметрии моего носа весьма болезненно. Желание оценить мой внешний вид приняло характер навязчивой идеи. Походя, моя голова непроизвольно поворачивалась, и я всматривался во все отражающие поверхности: зеркала, оконные, дверные и автомобильные стекла, водную гладь в озере и ведре, никелированные предметы…

Мне хотелось быть красивым, иметь ровный, прямой нос. Читая книги, я обращал внимание на описание черт лица, особенно формы носа. Я мечтал носить прямой узкий нос, как у легендарного советского разведчика Генриха фон Гольдринга из книги «И один в поле воин».

Всматриваясь в зеркало, я видел свой нос удлиненным, с нависшим, как хобот, концом. Вместо высокой и узкой переносицы в отражении зеркал я видел своё широкое и приплюснутое переносье. Тогда я узнал, что у носа есть крылья. Крылья моего носа меня не устраивали. Вместо тонких и изящных, они были мягкими, казались бесформенными.

Окончательно портилось моё настроение, когда смотрелся в зеркало, поворачивая голову вправо-влево. Справа мой нос казался почти прямым. Но слева!… Форма носа мгновенно менялась, появлялся горбик, а кончик носа казался крючковидным. Я стал ненавидеть мой нос. В классе, на улице я весьма болезненно оценивал форму носа моих сверстников, «подбирая» себе подходящее украшение лица. В итоге я остановился на форме носа моего одноклассника Мишки Бенги.