— Я же сказал, убрался ко всем чертям! — сказал Вернон. — Чего советую и вам.

Получив от Петуньи еще один осуждающий взгляд, он гневно посмотрел на меня и демонстративно вышел из гостиной.

— Гарри… — Петунья словно споткнулась на имени племянника. — Гарри забрал твой бывший дружок. — Здесь в ее тоне проскользнуло презрение.

Оторвав взгляд от окна: мне показалось, что за ним кто-то стоит и смотрит на меня, я перевела его на сестру. Выясняется все больше подробностей про мою жизнь.

— Бывший дружок? — переспросила я, еще не понимая, хорошая это новость или плохая.

— Снейп. — Это имя Петунья произнесла так, как будто перед этим съела что-то очень противное. — Ты что, не помнишь?

В том-то все и дело, Петунья, что не помню. А как рассказать ей об этом?

Сестра, слегка придя в себя от потрясения, решила, что как раз пришло время для объяснений.

— Может, ты наконец расскажешь, Лили, что происходит? Если ты не умерла тогда, где ты была все это время? Почему объявилась только сейчас?

На бледных щеках Петуньи появились розовые пятна — она была взволнована. Она смотрела на меня прямо, и казалось, из нее вот-вот польются обвинения.

Я хотела узнать о Гарри и о том Снейпе, о котором она упомянула, но было видно, что Петунья настроена на другие мысли.

— В этом нет моей вины, — осторожно начала я. Сестра не предложила присесть, и я так и стояла. — Я присяду? — спросила как бы между прочим. В конце концов, разве она не замечает, как я устала?

Петунья нетерпеливо кивнула.

— Дадличек, ты поесть хотел, — обратилась она к сыну, до сих пор слушавшему наш разговор в дверях. — Иди на кухню, там в холодильнике пирог.

Спровадить она его хочет, что ли? Все-таки у него тоже есть право узнать мою историю.

На его упругом розовощеком лице проступила борьба за приоритеты: видно, ему хотелось и послушать, о чем мы собираемся говорить, и утолить свой голод.

Но Петунья почти сразу забыла о нем.

— Лили… несмотря на все наши… размолвки в прошлом, я готова выслушать тебя…

Ах, вот почему она так холодна со мной! Видно, раньше мы не очень общались друг с другом из-за каких-то недопониманий. Но в любом случае, прошло много лет, не имеет ли смысл оставить все в прошлом?

— И еще… — Голубые глаза сестры скользнули с моего лица куда-то вниз. — Пожалуйста, убери куда-нибудь эту штуку.

Я склонила голову. Она имеет в виду волшебную палочку? Не говоря ни слова, я сунула ее за пояс штанов, все равно больше некуда. Разберусь с рядом интересующих меня вопросов потом, когда объяснюсь с Петуньей.

— Почти шестнадцать лет назад на пороге этого дома я обнаружила спящего ребенка в корзине, — сказала она, не собираясь садиться рядом со мной на диване, что было бы абсолютно естественным при встрече родных сестер после долгой разлуки. — Каково было мое изумление, когда выяснилось, что этот мальчик — твой сын. При нем оказалось письмо, в котором было написано, что ты и твой муж погибли от руки какого-то там монстра, а Гарри… остался сиротой…

Петунья в охватившем ее волнении стремительно прошла передо мной, комкая в руках резиновые перчатки.

— Ты себе не можешь даже представить, что я тогда испытала! — под конец ее голос звенел от обуревавших ее всю чувств.

— Конечно, не могу, — тихо согласилась я. Мне в новинку было все это слышать и странно сознавать, что это про меня. Но мне вдруг почудилось, что в пылких словах сестры, с первого до последнего, было вложено обвинение непосредственно против меня.

— Ты умерла, а на мне остался твой сын!

Теперь добрались до сути. Я хоть и была обескуражена ее тоном, но не собиралась смиренно складывать голову на плаху застарелых обид.

— Как я уже сказала, Петунья, я ни в чем не виновата. Мне очень жаль, что ты считаешь моего сына, твоего племянника, своей обузой. — Тут я впервые не выдержала, и в голос просочилась горечь. — Прости, что наша с Джеймсом гибель обернулась для вас хлопотным делом. Не думала я… — Я хотела сказать “что моя сестра такая эгоистка”, но промолчала.

Петунья остановилась. На ее лице отразилась целая гамма чувств. Она, как ее сын, не могла выбрать, как ей поступить сперва: выслушать меня или продолжить выносить на обозрение когда-то задетую гордость.