— Хорошо, друзья, начнем работать. Извините, я немного запоздал. Срочно вызвали на телестудию.

— В тот раз видела вас по телевизору, — сказала Роза. Кябирлинский смутился немного:

— Честное слово, просто не дают покоя, ежедневно вызывают… В телестудию, на радио, в кино. Я почти всем отказываю. Говорю: нехорошо, ведь есть и другие.

Ему вдруг захотелось рассказать, что он сегодня ехал в машине вместе с Джавадом. Он знал: Джавад нравится Бехидже. Кябирлинский немного симпатизировал ей. Но как скажешь? Какой придумать повод? Мухтар обернулся к Салману-киши:

— Женщины носят каракулевые шубы. Каракуль! Что это значит? Кара-гюль?.. То есть черная роза.

Салман-киши многозначительно покачал головой:

— Ну и дела на свете… Фейзулла спросил:

— Ну, вы приготовили мне ту сцену? Когда она будет полностью готова, я приглашу к нам Джавада Джаббарова. Пусть придет и посмотрит, как надо играть «Октая». Сегодня он долго возил меня на своей машине, сказал: «Фейзулла-муаллим, я слышал, ты создал замечательный драмкружок. Но почему скрываешь его от нас?», Я ответил: «Не спеши, дорогой, мы еще не готовы, наберись терпения и посмотришь».

Бехиджа замахала рукой:

— Нет, нет, я стесняюсь! Я не мory играть при Джаваде Джаббарове.

— Почему это не сможешь? Отлично сыграешь. Вспомни Френгиз из пьесы! Она даже в то время не испугалась выйти на сцену!

Мухтар сказал Салману-киши:

— В Москве есть улица Арбат. Знаешь, что это значит? Арба — телега, ат лошадь.

— Хорошо, начали, начали! — оборвал его Кябирлинский.

Они репетировали место в пьесе, где Френгиз выбегает на сцену со словами: «Я родная дочь этой сцены!»

Образ юной, нежной Френгиз в трактовке Бехиджи, женщины довольно неповоротливой, толстоногой, с грубоватым лицом, всегда всклокоченной головой и в неизменно перекрученных чулках, получался более чем странным, однако Кябирлинский остался доволен ее исполнением.

— Браво, дочь моя! — похвалил ее. — Отлично! — Затем, обращаясь ко всем, добавил: — Искусство — значит гореть, кипеть, создавать! Тут требуется творчество, талант. И еще температура. Жар!.. При температуре тридцать шесть и шесть искусства не создашь. Ты должен пылать, кипеть, созидать. Художник должен принести себя в жертву сцене, он должен сгореть, превратиться в пепел, чтобы зритель поверил в образ, который он создает. Известно ли вам, что сказал Константин Сергеевич Станиславский?

Сторож Салман-киши посмотрел вопросительно на Мухтара. Роза опередила всех:

— Моя жизнь в искусстве! Кябирлинский согласно кивнул:

— Правильно! Этим самым он хотел сказать, уважаемый Салман-киши, что если не будет искусства, театра, то ему и жизнь не нужна. Ты понял, дорогой Салман-киши?

Салман-киши часто закивал головой.

Кябирлинский продолжал:

— Искусство, сцена, актер!.. Великие слова. Жизнь проходит, искусство остается! Ты слышишь меня, Бехиджа, доченька?.. Когда ты произносишь фразу: «Я родная дочь этой сцены!» — весь зал должен содрогнуться.

Кябирлинский умолк, задумался, снова заговорил:

— Я хорошо помню то время, вы его не знаете. Покойный Джафар Джабарлы написал все точно как было. Сейчас, слава аллаху, на каждую роль набрасываются десять артисток, а тогда мы не могли найти даже одну. Нам самим приходилось играть женские роли. Лично я сам столько раз играл Френгиз, Гюльтекин, Хумар…

Роза прыснула:

— Вы — Френгиз?! Кябирлинский тоже улыбнулся:

— Да, да, случалось и такое. Помню, мой двоюродный брат был бандитом, скрывался в горах, так он пригрозил: «Передайте этому своднику, если он еще раз наденет юбку и выйдет женщиной кривляться на сцену, я прикончу и его, и всех его артистов…» Нам пришлось бежать из деревни ночью, тайком, в фаэтоне. Да, были денечки!

— А вы не боялись, Фейзулла Худавердиевич? — спросила Роза.

— Ах, милая, до страха ли нам было? Мы тогда не думали ни о деньгах, ни о славе, ни о всяких там званиях. Ездили из селения в селение, играли различные пьесы: «Шач-дан-бек», «Лекарь поневоле», «Из, — под дождя — да под ливеень», «Наш постоялец покончил с собой». Мы хотели пробудить народ, открыть людям глаза… — Он вздохнул, — Да, верно говорят: что было, то прошло.

Послышался храп. Сторож Салман-киши сидя задремал. Мухтар подтолкнул его локтем, разбудил.

Фейзулла кашлянул, прочищая горло:

— Хорошо, продолжаем репетицию.

Он поднялся со стула, напрягся, побагровел, жилы на его лбу вздулись, глаза налились кровью. Обернулся к Бехидже, воскликнул:

— О, Френгиз, это ты?! Или мне снится сон?.. Ох, змея!.. Скорпион!.. О!.. Однако… Кто привел ее ко мне?!

Бехиджа растерялась, вздрогнула. По телу ее побежали мурашки. Втянула голову в плечи, затем неожиданно расплакалась.

Домой Фейзулла добрался только в полночь. Двор был погружен во тьму. Все уже спали. Он осторожно поднялся по железной лестнице, открыл ключом дверь, прошел в комнату.