– Пока не уедут, не надо бы...

– Угу.

Игнатий еще раз всплеснул кувшином, розлил остаток, и с сидром было покончено.

– Что ты об этом думаешь?

– Не знаю. Дядя Руди не желает делиться властью и никогда не хотел. Настоятель, наверное, тоже. Они люди образованные, в отличие...

– Но почему уехали эти?

– Понятия не имею. Университетский город, кто здесь принимает ведьм всерьез?

– Да хоть бы твои студенты, эти сыновья купеческие со своими папашками!

– У нас, скорее, будут искать ереси, а не ведьм. Тем более, что занесли ту, из Гаммельна.

– Ее сейчас нет?

– Вроде бы нет. И еретики - не его специальность. Он пишет там, у себя, что женское зло, зло ведьм, куда опаснее мужского. Он, кажется, сам не верит в колдунов, потому что те не женщины. И, надеюсь, не верит в педерастию, потому что женщины влекут всех мужчин без исключения, насильтвенно. А для охоты на еретиков у него просто не хватит образования. Он, наверное, не хочет терять ни капли своей славы и связываться с магистрами и докторами - я надеюсь. Свяжется - может получиться конфуз. Я думаю, он торопится на охоту и едет дальше - туда, где люди посерее.

– Что ж, - встал и расправился Игнатий, стал выше и шире, но глаза его так и не заблестели, - Значит, никто из нас не окажется на костре. Вопросов больше нет?

– Д-да, - передернуло Бенедикта, - Это же не ересь.

– И не отречешься, Простофиля, чтобы удавили!

– Хорошо!
– встал и Бенедикт, оперся кулаком о бочку,- Пока (пока!) никто не метит на мое место. Доктора у нас умные и работящие. Бездарей, ты знаешь, я стараюсь не держать, они опасны.

– Ага, обильно снабжаешь ими другие школы.

– Снабжаю, и обильно, пусть дети мучаются. Ну, пока-то все довольны.

– Пока, пока...

Игнатий не глядя снял с крючка какое-то овчинное одеяние и забросил его назад, в глубину. Оно развернулось и легло прямо на топчан, прикрыв соломенный тюфяк. Тогда сторож ухватил собаку за ошейник, приподнял и повел к выходу:

– Все, Урс. Вставай, работать.

Урс поглядел испанским своим глазом настолько укоризненно, что Бенедикту захотелось извиниться, и он пошевелил губами. А Игнатий вывел пса за дверь, поплотней захлопнул ее и обернулся.

– А ты?
– спросил Бенедикт.

– Сегодня не моя ночь. И завтра тоже.

Итак, пес ушел, а ректор остался.

***

На третий день инквизитора и его напарника уже не было ни в городе, ни в монастыре. Архиепископ утрясал какие-то вопросы с отцами города, и те вроде бы испытывали облегчение. Время это, между летом и осенью, когда основной урожай был уже собран, собаки заболевали бешенством, а студенты только начали возвращаться в университет, Млатоглаву следовало потратить в деревнях и маленьких городишках, где мужчин было меньше, чем женщин, а корова всегда могла заболеть, прохолостеть или потерять молоко. Дни стояли жаркие, мутные, сухие и пыльные, народ тревожился и скучал. Млатоглав мог бы устроить неплохое развлечение, и никто бы не пострадал - кроме ведьм, разумеется.

Так вот, в жаркие сумерки третьего дня Ингатий цеплялся за стенку своей строжки, а ректор Бенедикт поддерживал его под мышки. По штанине сторожа стекала кровь. Натекла небольшая лужица, а по следу боле редких капель ушел Урс, сел у площадки для игры в мяч и басисто залаял. Бенедикт обернулся к нему, потом тупо взглянул за ворота.

– Не надо, - сказал Игнатий, - Не ходи. Это было там, где пес.

Бенедикт, сам не помня как, увел и свалил Игнатия на топчан. Среди тряпок в мешке оказалась какая-то рубашка, и ректор крепко перевязал друга поперек ягодиц, оставив огромный узел над тем местом, где должна оказаться рана. Потом знаком велел подождать (друг его лежал на животе, лицом в подушку и этого знака не видел) и вылетел за дверь.

Простофиля Бенедикт всегда двигался легко, быстро и ловко. Он так взлетал по лестнице, и его, несмотря на седину, частенько принимали за студента - то в бок пихнут вроде бы по-дружески, то не откланяются. Сейчас Бенедикт летел к общежитию. Урс все еще сидел у начала кровавой цепочки и молчал.

А Бенедикт уже поймал парня. Тот собрался, видимо, на поиски городских приключений и уже был одет как ландскнехт. Из-за яркости наряда лицо парня оставалось стертым. "Умно, - смутно отметил Бенедикт, - Никто его не узнает, что бы он ни делал".

На парне была красная шапка с фазаньим пером, ядовито-голубой колет с блестками и невероятные штаны: правая штанина, с прорезями наискось, оказалась апельсинного цвета, а левая, красно-желтая - сделана из вертикальных полос. При всем этом великолепии парень носил стоптанные очень старые башмаки. Бенедикт быстренько послал его к Гауптманну, порылся в кошельке, но нашел там всего десять крейцеров. Тогда он махнул рукой и велел парню возвращаться с Гауптманном прямо в сторожку и как можно быстрее.