Так же стремительно улетев обратно, Бенедикт уселся у топчана и очень крепко нажал кулаком на рану. Ингатий непристойно выразился, его друг заулыбался хищно и радостно. Его кулак продавил мышцы и уперся в седалищную кость. Игнатий пискнул.

– Терпи. В прямую кишку?

– Нет, вроде бы рядом.

– Кто это?

– Откуда я знаю?!

– Э-эй!

– Вижу я, что ли, кто меня сзади в ж... ножиком тычет.

– Хорошо же! Я узнаю...

– Только попробуй!!!

– Ну да, ну да, - бормотал Бенедикт, - Деткам не дали развлечься, Млатоглав уехал, они теперь развлекаются сами. Тот же ладскнехт мог бы...

– Кто?

– Парень, разодетый как попугай. Он сейчас придет. Посмотришь...

– Не он. Яркого я бы заметил..

Игнатий на полуслове вроде бы уснул. Бенедикт крепче прижал кулаком кость, напряг руку, оцепенел да и сидел так, пока не вернулись "ландскнехт" и Гауптманн.

Парень встал в уголке у метел, чуть ли не ковыряя в носу. Гауптманн, очень молодой и маленький человечек в черном и с таким же незаметным, как у яркого студента, лицом. Он раскрыл сумку, разложил инструменты на бочке - трубочки, палочки, лопаточки, как у коновала, но мельче. И резко сдернул руку Бенедикта с задницы Игнатия. Рука, оказывается, онемела; освобожденная, повисла плетью.

– Несите полотенца, ректор, - распорядился Гауптманн.

Он был зятем палача, из самых нищих дворян. Сам никого пока не пытал и не казнил, только присутствовал и учился. Еще он учился оказывать самую неожиданную помощь раненым и делывал такое, что не приходит в голову ни хирургам, ни цирюльникам. Яркий парень боялся его, а Бенедикт - нет.

Ректор выскочил за дверь и вернулся с простынями и кошельком. Студент все еще мялся в углу; Бенедикт быстро черкнул записку, сунул ее парню вместе с какой-то тяжелой монеткой и выставил свидетеля за дверь. Спустя миг металлом скрипнули ворота (Игнатий нарочно их не смазывал) - студент ушел на поиски приключений.

Гауптманн тем временем подхватил своей лопаточкой и, нажав, выбросил из раны (она совсем чуть-чуть и пришлась бы в прямую кишку) большой вишневого цвета сгусток, потом второй. Бенедикт выбросил их в помойное ведро. Набрав в ложку какой-то полужидкой гадости, зять палача впихнул-слил ее в рану - Игнатий заорал, останавливая голос, а зять палача попытался перехватить инструмент - и спокойно объяснил:

– Это прудовая губка, не бойтесь. Она остановит кровь.

– Ну и грязища, - поморщился Бенедикт.

Игнатий заговорил, быстро и яростно:

– Они меня подняли и несут, уносят. В воздух. Насиловать. Один - рыба, а второй весь в иглах.

– Кто?
– спросил Гауптманн.

– Бесы, да бесы же! Но я сейчас эту жабу рогатую раздавлю своей задницей, будь она ...

– Замолчи!
– Бенедикт крепко нажал на затылок раненого, - Это было не с тобой, а со святым Антонием, давно. Ты просто видел картину.

– А-а...

– Ты у себя в постели. Лежи!

Гауптманн, не теряя времени, свернул одно из полотенец в трубку и скрутил в узел. Этот узел он вдавил в рану. Она казалась примерно палец шириной и симметричная, как рот с углами, забитый грязью. Кровь то ли смыта, то ли стерта. Наладив свой комок, Гауптманн велел помочь, и они с Бенедиктом натянули и крепко завязали еще одно полотенце. Бенедикт как-то просунул конец под живот раненого и вытянул, зять палача стянул и завязал, упираясь коленом в край топчана.

– Вот. Теперь подождем. Кровь остановится.

Бенедикт подумал: "Тогда чего ждать?", но промолчал.

Зять палача заглянул в кувшин, понюхал и сглотнул капельку. Потом он пил еще, Бенедикт просто сидел, а Игнатий попеременно то ругался с бесами, то требовал пива себе. Но пива ему было никак нельзя, чтобы кровотечение не возобновилось.

А Гауптманн, развязав пивом язык, охотно разъяснял:

– Задница, голова и пальцы вообще сильно кровоточат. Бояться не надо.

Он ткнул раненого в плечо кулаком:

– Эй, ты! Пошевели ступнями!

Игнатий замолчал и пошевелил, сначала левой, а потом и правой, раненой.

– Все хорошо, - сказал зять палача, - Нерв не разрезан, жилы целы. Рана неглубокая, просто подкололи. Кровила сильно, вот и все.

Новой крови ни повязке уже не было. Гауптманн сдвинул ее кверху - кровь не текла. Тогда он полез в суму, вынул медный зонд и некий кусочек - вроде бы подтухшее и пересушенное мясо. Отхватил от этого мяса кусочек и положил на рану.

– Сейчас готовься, будет больно. Эй, ты, отвечай!

– Ага, понял.

– Не напрягайся.

Бенедикт испуганно вытаращил глаза и схватил что-то в воздухе:

– Гауптманн, что это за гниль?

– А, это? Сушеный послед. Сейчас заткну рану, и она срастется быстрее.

– Колдовство? Чей послед?

– Не скажу.

– Ладно, - разозлился Бенедикт, - Сам знаю, что человеческий. От тех девок, что у вас под пытками рожают раньше времени, так?

Рассвирепел и Гауптманн: