Шрифт:
– Тео!
– Сейчас.
Протопали более тяжелые шаги обутых ног, дверь открылась. Медицины доктор был еще одет и обут, но как-то небрежно. Из темных глаз его постепенно уходила тревога.
– Вам плохо? Тот студент советовался со мной...
Тео невелик ростом, сутуловат, острые уши поставлены слишком высоко. Борода состоит из темных клочков, она всегда такая, как бы он ее ни холил...
– Не мне.
– Хорошо.
Теодор Крестоносец отступил назад и вернулся с укладкой.
– Идемте.
Во дворе ректор начал другой разговор:
– Я знаю, что Ваши студенты крадут трупы вместе с учениками живописцев.
Медицины доктор ответил тем же небрежным тоном:
– А я знаю, кем Вам приходится один из наших сторожей.
Бенедикт умолк, задержал дыхание и ответил:
– Его только что оскопили.
– О черт! А кто оказал помощь?
– Гауптманн.
– Ну, тогда еще...
Тео почти побежал, и Бенедикт следом.
– Если, - выдохнул Тео, - Если это наши... Я сам с ними разберусь. Они до Вашего кабинета не дойдут, обещаю!
– Что?!
Тео удивленно раскрыл глаза:
– Вы же их убьете, и Вас казнят...
В каморке Теодор отстранил Бенедикта, отдернул одеяло; проверив зрачки, склеры, пульс пациента и возможные отеки на ногах, он распорядился так:
– Он потерял много крови...
– Да, с прошлого раза еще...
– Так вот. Рану я тревожить не буду, это завтра. Пока его нужно поить теплой водой и вином. Если его почки это выдержат, завтра придумаем что-то еще. Вы приготовьте пока воду, а я пришлю ученика.
Не теряя времени, Теодор Крестоносец убежал. Бенедикт снова укрыл Игнатия и полез в очаг. Справиться с огнивом ему так и не удалось; потом он догадался, что огонь можно зажечь и с помощью свечи, разжег наконец и подвесил котелок.
Не успел он присесть к больному, а студент в черном уже толкнул дверь и вошел без стука.
– Здравствуйте. Я Альбрехт, ученик доктора Ставро... э-э...
– Понял. Вот вода.
Парень он здоровенный, почти взрослый, вида крестьянского. Волосы на вид и на цвет что пакля, а лицо так побито оспой, что непонятно, как оно должно выглядеть. Но глаза хорошие - тревожные, синие (значит, ему не просто интересно посмотреть на тяжелого пациента). Альбрехт вытащил из рукава бутылку вина и глянул на котелок - вода вскипит еще не скоро. По-хозяйки осмотревшись, лекаренок взял ректора за рукав - деликатно, как мужицкую невесту.
– Вам надо бы уйти, господин ректор...
Бенедикт медленно и задумчиво потянул из-за пазухи нож.
Парень отступил, так же медленно:
– Вы не беспокойтесь. Я сижу с ним до полуночи, а потом придет сменщик.
Бенедикт вынул клинок и очень сдержанно улыбнулся. Альбрехт задумчиво почесал затылок и спросил удивленно:
– Вы в самом деле нападете на своего студента?
Ну как на него нападешь, если он так мирно удивляется? тут и Игнатий проскрипел чуть слышно:
– Уйди, Бенедикт. А то...
– Хорошо.
Нож тут вернулся в ножны, а ректор - к себе.
***
В сумерках - а сколько времени все-таки прошло, он так и не понял - Бенедикт бродил от мягкого кресла у входа к серому окну. Все было просто: шкаф с тайником (а рукопись там не названа в завещании) именуется Шкафом Комментариев. Так сложилось, что Бенедикт Простофиля перебросил туда все, что заинтересовало его когда-либо на философском факультете - хорошие работы бакалавров и магистров, комментарии преподавателей, потерянные книги с пометками на полях. Заселившись в свой "гроб", он устроил гробницу бумагам в резном старом шкафу непонятного цвета, то ли сером, то ли черном. Шкаф впитывал пыль снаружи и изнутри, хороня многие слова, и слова эти жили тайно, ждали своего часа. Среди помеченных книг были, он помнил, несколько томов об алхимии, принадлежавших Людвигу лично. Ни одна из этих книг, от произведений глупых шарлатанов и до трудов, самых похожих на богословские, Простофиле Бенедикту не сдалась, как не сдавались они и Людвигу Колю. Так и стояли алхимические труды, так на что же надеялся их неудачливый покоритель? На истолкование ошибки, на разочарование: все то, что касалось трансформации и сакрального брака, было доступно только паре, участники которой непременно должны быть разного пола. Разрешения Игнатию и Бенедикту быть не нашлось даже в этих сомнительных трудах. Тогда он разозлился и по-своему алхимию убил: Людвигу их не вернул (пусть забирает вместе с завещанными ему!), упрятал в Шкаф Комментариев и регулярно забывал перечитывать.
Кого же он намеревался встретить, слоняясь от кресла к окну и обратно? Он ждал, что к выходу направится Теодор, доктор Ставрос, и по шагам можно будет определить, насколько плохи дела. И что-то еще. Задев ножку какого-то тяжелого стула, Бенедикт словно бы попал в область необычно пустого тревожного воздуха, где серость превращалась в тьму. Следовало, понял он - широкий светлый поток ударил из сердца прямо в горло, - следует уйти в сторожку, поставить на место этого лекаренка и остаться там, сидеть, пока... В ответ наступила прозрачная, углубленная тишина истины. Но что будет потом? Тишина истины молча знала - никакого "потом" быть не может, но Бенедикт-то резко свернул с пути, раскрыл Шкаф Комментариев и стал копошиться в нем. Что-то ему было необходимо.
Необходимое стояло в заднем ряду нижней полки. Несколько поколений преподавателей дружно мозолили и покрывали глупейшими примечаниями томик поздних работ Николая из Кузы. Где-то была строчка, сделанная самим Бенедиктом - или просто галочка, он забыл сейчас. Томик в черной потертой коже начал разваливаться, потому декан факультета философии и припрятал его у себя. Так, ректор Бенедикт нашел этот томик, унес, положил на стол рядом с мягким креслом. Снова ушел, вернулся, принес толстый огарок в подсвечнике. Изрядно повозившись, зажег. Задумался и застыл на несколько мгновений, а потом разыскал остатки пива и стакан из коровьего рога. Устроился в кресле у двери, глотнул пива, раскрыл томик чуть дальше середины и стал читать. Дело в том, что система мышления Николая очень стабильна. Там, где есть что-то от его восприятия идеи, возможно и все остальное, о чем он когда-либо думал. Но геометрические аналогии философа очень мешали сейчас. Светы разрастались целыми вселенными, треугольники обращались в окружности, и при этом стороны их не провисали - напротив, напрягались, как струны, и вращались подобно стрелкам часов, но в другую сторону. Окружности, расширяясь, плыли подобно кругам на воде и теряли четкость, словно кольца дыма. Скоро пространство Бенедиктова ума целиком заполнилось этой светящейся паутиной, и он перепугался, что она спутает его и оставит у себя навек, и тогда он не успеет... Но упрямая его натура пересилила, он ушел в самое начало книги, к "Бериллу" и "О видении Бога". Там нет никаких навязчивых струн-тенет, только свет.