"Вина", - заявил холодный и замолчавший на всю его жизнь внутренний голос. То был голос юноши, рассерженный, холодный и занудливый.

"Что?"

"Вина, - терпеливо повторил голос.
– Это ты его запугал, когда позвал неизвестно куда. Никогда не зови человека от опасности в неизвестность, тем более, человека от земли. Вот он и сошел с ума. Значит..."

"Я должен расплатиться?! Это уже не имеет значения. Выкуси!" - ответил ректор так же, не столько холодно, сколько глухо. Так он отвечал тем дурачишкам, что крепки задним умом. Тут же Бенедикт забыл и о голосах, и об ответе. Настоящего надежного ритма сердце не приобрело, но умирать - работа тяжелая, а думать при этом нужно быстро и много. Хозяин тела считал, что теперь необходимо быть только собой и готовиться к смерти, он был намерен взыскать за непрожитый десяток лет. Пока новоявленный внутренний голос и хозяин тела предъявляли свои претензии, Бенедикт сам стал холоден, свободен и спокоен. Тогда и возник некий третий голос. Если верить ощущениям, голос этот тошнотворно лгал:

"Когда ты умрешь, у Игнатия не будет смысла оставаться здесь, тогда он уйдет и спасется".

Голос не учитывал того, что Игнатий давно перестал быть моряком, а бродягою не был никогда. Но зато этот голос прекрасно знал, что Игнатий, как бы ни был предан кому-то или чему-то, не упустит случая устроить мелкое жульничество или использовать обстоятельства для собственной выгоды; он, средний сын шлюхи и пьяницы, именно благодаря этому сделался образцовым ребенком своей семьи и угодил последовательно и в море, и в кабак, и даже замуж. Чтобы сохранить душу, Бенедикт выбрал: следовать именно этому голосу, как бы тот ни лгал. Это как-то совпало с появлением ворот. Петли их проржавели, их по договоренности не смазывали оба сторожа (так был слышнее незаконный ночной скрип), и чугунная решетка еще раз убедила Бенедикта в том, что он прав, что верен именно этот лживый голос.

Некий молодой медик опоздал к мессе. Он, один из тех, кто гордится своими малыми знаниями, а в особенности умениями, был простодушно влюблен в них. Он и сам не знал, как это получилось, как так он припозднился? Появление ректора еще на какой-то срок откладывало его появление в соборе, но разве не важнее спасти человека, чем любоваться горожанками, которые тебе, скорее всего, не дадут? Конечно, важнее.

Мальчик смог заметить, что ректор, которого никто и никогда не видел пьяным, теперь пошатывается и совершенно зелен лицом. Подошедши, фукс встревожился: тот был не зеленоват, а синюшен. Тогда мальчишка, ни слова не говоря, ухватил бенедиктов пульс и нащупал - три удара и трепетание, три удара и странная дрожь! Так же молча он посадил ректора на скамью сторожей, ткнул его в плечо и приказал - убедившись, что тот и видит, и слышит:

– Господин ректор... Э-э, Бенедикт! Зажмите нос!

Тот послушался.

– А теперь нагнитесь.

Есть!

– И высморкайтесь как можно сильнее! Еще раз!

Ректор выполнил и это.

Мальчишка расцвел и заулыбался, второй раз определяя пульс. Дело в том, что он забыл, это ли нарушение пульса лечится высмаркиванием. Как бы то ни было, оно помогло - но теперь пульс старика останавливался на каждом пятом-шестом ударе. Немного повременив, медик спросил:

– Вас в лазарет?

– Нет...

Тогда мальчик ухватил старика под локоть и увел домой. Из вежливости или из других каких соображений входить к ректору он не стал - мало ли как он спит, но подождал, пока тот по стеночке проберется в свою "гробницу".

***

Как можно спать, будучи при смерти и в ярости? Таково и было состояние Бенедикта, но уснул он моментально. Мальчик не знал об этом и ушел чуть позже, когда понял, что шаги за дверью не возобновятся. Этот лекаренок со страху перепутал способы обращения с сердечными приступами - пациентов типа этого ректора надо резко ударять в грудь, а не заставлять сморкаться - но и этот способ тут пригодился. А теперь студент уходил и прикидывал: если кто-то видел его под ручку с ректором, пойдут слухи, на него несколько дней будут показывать пальцами, высмеют и забудут. В понятиях неприкасаемости и неприкосновенности он мыслить не умел, но прекрасно знал на практике, что это такое. А вот похвастаться перед друзьями первой медицинской удачей ему очень, очень хотелось...

Можно ли уснуть, будучи при смерти и в ярости? Причем это не свирепая, не горячая ярость, требующая сражений - нет, она закручивает пружину, как ключ часового механизма, и эта пружина никогда не сорвется и никого не ударит. Как посмел Игнатий сломать все - в минуту - все то, что могло бы спасти их? А он взял и смог.

"Ты собираешься жить?" - спросил строитель сновидений, не получил ответа и во мгновение ока создал из подручных средств быстрое, рваное и очень простое сновидение (из тех, что могут подготовить и к жизни, и к смерти).

Во сне была влажная ночь, какая-то бурая, без луны. Бенедикту следовало торопиться и успеть пройти от университетских ворот к Оврагу Висельников. В дневном мире пространство это заполнялось кварталами бедняков, но архитектор сновидения не позволил им быть, и теперь там распростерся плоский луг. Трава его была подобна осоке, но не резала, а сильно смягчала шаг. Движения сновидца подчинялись сердечному ритму: если он ускорялся, следовало бежать. Когда он останавливался, листья ненастоящей осоки спутывали и сильно холодили ноги. Вероятно, сновидец был облачен в покаянное одеяние и бос. Предметы на лугу издавали свой слабенький свет, и трава была изумрудною, как на болоте.

Справа и сзади воссело некое чудовище. Бенедикт не видел, но знал, что голова чудовища - жабья, буровато-изумрудная, осыпана твердыми бородавками из яркого золота и черненого серебра. Глаза его были тусклы, и камня мудрости в голове эта жаба не носила. Вроде бы промеж глаз у нее вырастал некий хрустальный пузырек, в котором посверкивали синие молнии. Голова эта подпиралась лапами филина и уравновешивалась длинным и колючим хвостом ехидны. Смотреть на это чудище не было нужды, а убегать было бы очень опасно. Ненастоящая жаба вздохнула, разинула рот и выпустила муху; та взмыла вверх, нырнула вниз и заметалась так, как это делают все мухи, бьющиеся в окно.