В такой теплой и вязкой скуке иногда случаются и чудеса, поэтому Бенедикт ждал. И вдруг, словно ниоткуда, на свободное место вышла не спеша большая мышь. Она присела умываться, нервно шевелила усиками, а Бенедикт так же неслышно стал на четвереньки и пошел спиралью, стискивая круги. Он воображал себя котом, тихим-тихим. И когда усики мыши вздрагивали и она прекращала умываться, замирал и Бенедикт. Приблизившись так, чтобы мышку не пугала его тень, он взревел: "Я страшный зверь скимен! Берегись, моя добыча!" - и выбросил руку над нею. Воспитатель так и не проснулся, испуганная мышь припала к полу, и мальчик почти ее схватил! Но тут кто-то крепко ухватил за шиворот его самого и встряхнул. А потом поднял за хвост и мышь. Злой толстяк, брат-эконом. Ходить к мальчикам ему не было нужды, но он подозревал, что кто-то из них что-то украл. На самом деле ему было неважно, накажут виноватого или просто первого попавшегося - это знали все. Эти самые все замолчали и перестали дышать. Эконом выволок Бенедикта за дверь и потащил его к лестнице, ведущей вниз. Мальчик совершенно притих и оцепенел. "Какая гадость" - сказал эконом и бросил мышь вниз с лестничной площадки, и она шлепнулась там. Бенедикт старался поджимать ноги и не потерять обувь, и видел, что мышь, распластавшись, дрожит и дышит быстро-быстро. Она казалась мокрой. Когда эконом протаскивал мальчика мимо, то нарочно наступил на нее и оставил несколько кровавых следов, а внизу что-то упало с грохотом.

Этот шум и разбудил Бенедикта, сейчас почти старика.

"Крысы, - подумал он, - Крысы в моем кабинете". Одевшись в темноте, он зажег трехсвечие, подобрал кочергу, которая почему-то тоже оказалась под кроватью и пошел в кабинет коридором. Крысы грызут все, что попадется. Они строят гнезда. Прекрасно, если б они умели читать и выгрызали из письменных работ все ошибочное, дурно написанное и еретическое. Но крысы не умеют читать и не разбирают, попалась ли им книга на века прославленного автора или просто глупая студенческая работа. А жаль!

Охотиться за юркой крысой в тенях, при неверном свете, в хаосе стульев, не проснувшись - опасное удовольствие. Но раздражение последних дней нашло выход, и ректор был почти рад.

Проснувшись на ходу, он заметил, что дверь из коридора в кабинет приоткрыта, в щели прыгает свет. Он толкнул дверь и вошел.

У самой карты стоял мужчина и водил свечой не так, чтобы рассмотреть изображение, а над нижней планкой рамы - читал надпись. Мир расширяется, мир прирастает - иногда чересчур стремительно. Ему ли, Бенедикту, этого не знать... Человек этот был одет как правовед, простоволос. Кудри давно не стриг, и они отбрасывали медные отблески. Он был крепок когда-то, но похудел, а одеяние истрепалось. Воняет от него, как после долгого пути. Бенедикт, непроизвольно запоминавший всех, кто чем-нибудь отличился, сейчас не мог быстро связать внешность и имя. Рыжий, приземистый... И стул лежит на полу.

– Антон Месснер? Что ты здесь делаешь?

– А?
– вздрогнул парень и развернулся. Да, он. Глаза круглые, карие, как орешки. Встревожен. Бороду и усы запустил. Он видел: ректор, постаревший, в ночной рубашке и безымянном одеянии вроде халата, но с кочергой. Поклонился и выпрямился, крепко держа свечу:

– Здравствуйте, господин ректор!

– Антон, зачем ты здесь? Ты уронил стул?

Этот парень - купеческий сын, будущий юрист, но и единственный ребенок из Гаммельна, который не ушел за Крысоловом. Семь лет назад, в самом начале учебы, Бенедикт спас этого юношу от инквизиции - предупредил, вернул плату за обучение и приказал бежать. Не годится преследовать мальчишку только за то, что он родился не там, где надо. Тогда ему было шестнадцать, совсем ребенок. А теперь это мужчина. И что, он так пришел поблагодарить?

Замер, остолбенел. Чтобы оборвать его, Бенедикт приказал:

– Раз уж ты не вор, садись!
– указал на стул, что рядом с длинным столом, у самого входа. Ближе только кресло, а в нем лежит круглая меховая шапка, вроде бы из бобра. Теплая осень и меховая шапка? Единственная ценность? Антон послушно сел, куда ему указали - как марионетка, зависимая от движения не своей руки.

Бенедикт с нарочитым шумом поднял и поставил напротив Антона упавший или специально уроненный стул. Поставил свой канделябр слева, и Антон тоже прилепил свою свечу к столу. Убедившись, что парень уселся, Бенедикт снова взял свой канделябр, и пламя одой из свечей чуть не погасло.

– Погоди-погоди, - бормотал Бенедикт, как обычно разговаривают с животными, - сейчас!

Он отошел, полез в шкафчик и разыскал два больших стакана из бычьего рога. Заметил, что кочерга мешает, и прислонил ее у камина. Принес и поставил стаканы.

– Подожди!

И впервые за много-много лет (так ему казалось) он снял засов, открыл громко скрипящую дверь между кабинетом и спальней. Антон глядел, как успокоительно суетится ректор. Сначала просто смотрел, а потом вдохнул и шумно выдохнул.

Бенедикт обернулся и не столько увидел, сколько почуял, как уходит тревога из тела и взгляда молодого юриста. Но тревога могла ничего не значить - все студенты, которые попадали к нему, были в той или иной мере встревожены... Бенедикт успокоился сам и принес свой почти полный бочонок. Водрузив его на стол, он чуть задумался. Тогда, уже свободнее, услужливо привстал Антон:

– Давайте, я разолью, у Вас руки дрожат.

– И то верно.

Юноша осторожно наполнил стаканы, и теперь они в дрожащем и прыгающем свете были прозрачны и ярки, как опаловые оправы янтарных камней. Пены почти не было - спальня Бенедикта очага не предусматривала. Хватив сразу по стакану холодного, оба расслабились.

– И все же, - повторил Бенедикт, - Что ты здесь делаешь? Почему меня не разбудил?

– Разбудил же!
– слабо улыбнулся Антон.

– А ночью зачем пришел? Как сюда пролез?

– Через стену. А ночью - чтобы никто не видел. Если Вы меня выгоните, я приду и уйду незаметно.

– Ну ладно...

Бенедикт ничего не понял пока. И не знал, о чем спрашивать, что делать.

– Так. Тебе нужно место преподавателя?

– Да.

– Что ж...

Тут мелкая злость наконец взяла верх, и Бенедикт разразился, захлопал ладонью по столу: