Комната сразу озарилась светом, и, хоть он и наполовину не мог сравниться с солнечным, глаза Лэаса от непривычки были ослеплены, но через пару десятков секунд всё же приспособились. Ужасно долго, но лучше, чем в таком же оцепенении позориться перед тем, кого Лэас собирался прогнать. Вспомнив об этом, он вновь пускает корни надежды, что гость ушёл, но это появившееся на долю секунду мечтанье прерывает повторяющийся стук.

Любимый арбалет, нож для разделки животных, антресоли и книги, лежащие на них, — эти привычные атрибуты собственного жилья Лэас заметил только после полного приспособления к свету. Нашёл он и ту вещь, что искал. Всё это время протез лежал около тумбы, а Лэас его попросту не заметил. Сразу после обнаружения он подобрал и начал надевать столь нужную железку. Это всегда было трудным процессом, и Лэас закончил лишь через пару десятков секунд. После надел штаны и рубашку.

Лэас ещё немного отдохнул, взял в руки лампу и пошёл к двери, каждый шаг отзывался болью в виде щипков, и она лишь усиливалась. Он упорно продолжал идти, надеясь на лучшее, но понял, что нужно было возвращаться к кровати, только тогда, когда жжение стало невыносимым. Он уже падал и чувствовал — вскоре будет лишь больнее, и вспомнил про лампу. Буквально за секунду до подобного исхода он спас дом от пожара, поставив её на пол.

После этого было лишь бесконечное жжение в несуществующей ноге. Её будто снова и снова рубили, прямо как в тот роковой день, а то и хуже. Встать Лэас не мог, да и шевелиться теперь было сложно, и даже видеть. Он позволил себе всё, но плакать не стал, не допустил усугубление позора. Лэаса окружили крики, которые почти заглушали неприятные чувства, но и такое лекарство не помогало. Боль не прекращалась, и она не прервётся ещё очень долго, Лэас это понимал. Быть может, конца ей и не будет, зато с каждой секундой она ослаблялась, и Лэас всё же смог встать.

После он вернул лампу в руки и подошёл к двери. Он уже не хотел открывать, но стук продолжался, и здесь он звучал лишь громче, вынуждая прибегать к встрече с гостем.

Наконец его пальцы потянули за ручку, дверь заскрипела, и в комнату полился ярчайший солнечный свет. Лэас хотел отвернуться, но вспомнил про гостя. Им оказалась всего лишь старуха. Вид её не отличался от десятков таких же: неприятные морщины, разбросанные по коже, грубый нос и бедное платье — всё, что было у неё. Выделяло её из множества иных только печальное лицо и свёрток, который она держала в руках. Во время осмотра женщина не проронила ни слова и явно не намеревалась сама начать диалог. Испугалась? Как же это надоело Лэасу. Люди боятся или ненавидят, или презирают, а то и вовсе всё и сразу…

— Что нужно? — грубо произнёс Лэас.

— Лэас, если я не ошибаюсь, он живёт здесь, — бодро заявила старуха.

— Это я.

— Ах, да, извиняюсь, просто привыкла… — начала она.

— Если вам что-то нужно, то изъясняйтесь, и без лишних слов, пожалуйста. Если это значимо — говорите быстрее. В случае несущественности проблемы просто уходите! — изрёк Лэас и сразу понял, что произнёс всё это как-то слишком бездушно, автоматически.

— Нужна помощь, охотник, и думается мне, моя проблема вас заинтересует. У меня пропал сын.

— И что? Неужели, по-вашему, я должен протягивать руку благодетели каждому встречному? — последовали закономерные вопросы. Зачем Лэасу помогать неизвестному человеку? В таких поступках есть хоть какой-то смысл, или, быть может, выгода? Нет, ничто из этого, тем не менее, он знал для чего: обещания брату, городу и лично себе. Но Лэас устал. Охота ли всё испортила, или он делал попытки оправдаться перед самим собой?

— Но мне больше не к кому обратиться, — произнесла она.

— И что?

— Он ваш ученик.

— Я для всех детей этого города учитель. Неужели я должен следить за каждым?

— Нет, но я думаю, он вам не менее дорог. Его зовут Сципул. Он никогда не говорил о вас в дурном тоне. Но недавно он ушёл на охоту и не вернулся.

— Сципул. — Это имя, оно многое сказало Лэасу и лишь больше испугало, но усталость сразу ушла. Он обязан помочь и найти ученика.

— Как долго его нет? — спросил Лэас уже в более нейтральном тоне.

— Больше недели. Я бы не явилась к вам, если бы он пришёл в обещанный срок, а обязывался он управиться за три дня.

— Я помогу, но обнадёживать вас клятвами не стану, даже для лучшего ученика такой роскоши не позволю.

— Хорошо, большего мне всё равно не нужно, однако, охотник, можете постараться? Это не приказ, я понимаю, вы такое не любите, просто у меня-то больше ничего и нет, кроме сына.

Сразу после этих слов старушка, довольная и всё ещё мрачная, направилась куда-то. Она бы так и ушла, но Лэас остановил её рукой прежде этого.

— И вы, конечно, меня простите, но вы забыли сказать, как давно, зачем и куда пошёл ваш сын.

— Когда именно он это сделал, я уже объяснила — ровно неделю назад. Отправился Сципул ночью, разбудил ещё так неприятно. Сказал, что идёт на охоту. Оленя вроде поймать намеревался, денег нам получить, или хотя бы еды. Выглядел он довольно взволнованно, но я ему поверила. Вот до сих пор ещё и не вернулся. Больше я ничего не знаю. — Этой информации было чересчур мало, но и у Лэаса поубавилось желание грубить, всю злость он в силах выместить и за городом, а пока нужно хотя бы закончить разговор без язвительностей.