Стрельцы положили к крыльцу плаху и топор, в знак того, что достойны смертной казни и отдают себя во власть царевны. Софья, посоветовавшись с князем Голицыным, который стоял рядом с царевной в богато расшитой золотом и каменьями одежде и был, как случайно подслушал Федя ночной разговор двух слуг, полюбовником царевны, приказала отделить четырех стрельцов от остальных и тут же казнить их на площади в назидание остальным смутьянам.

Стрельцы попрощались с товарищами и покорно прошли к помосту, что стоял в углу площади. Перекрестившись, стрельцы один за другим клали голову на плаху и царский служка, вызвавшийся быть палачом, отрубал им головы, тем самым топором, что принесли стрельцы в раскаяние.

Царь Петр увидев, как головы стрельцов одна за другой катятся по помосту, а из обезглавленных тел хлещет кровь, впал в полный восторг, захлопал в ладошки, и даже описался, а холопа Федю от вида казни стошнило прямо под ноги: хорошо, что царь, увлеченный казнью, этого не заметил, а иначе быть бы холопу битому плетьми за слабость характера.

Остальные стрельцы были прощены с условием к раскольникам не приставать, в чужие дела не вмешиваться и милостей, жалованных в мае, при избрании царей не требовать.

Царский двор возвратился в Москву, где царь Петр продолжил свои шалости в Кремле, смущая своими действиями родственников и бояр царской Думы. Царевне Софье было не до царей: она усмиряла крестьян, многие из которых, во время смуты стрелецкой, заставили своих господ дать им вольные грамоты.

Усмирив, с помощью стрельцов, крестьян, Софья зимой издала указ: «Которые холопы взяли у бояр отпускные в смутное время за страхованием и с теми отпускными били челом кому-нибудь во дворы и дали на себя кабалы, тех отдать прежним их дворам и впредь таким отпускным не верить, потому что они их взяли в смутное время, невольно, за смутным страхованием; да этим же холопам при отдаче их чинить жестокое наказание, бить кнутом нещадно; если же прежние господа не возьмут их, то сослать их в сибирские и другие дальние города на вечное житье» (Здесь и далее цитируются подлинные документы, свидетельства очевидцев и мнения историков – С.Д.).

Федя не знал, что его отец Иван тоже выпросил отпускную на семью у настоятеля монастыря и перешел к другому боярину под власть кабальную, но все же более легкую, чем под властью монастыря. Теперь, по указу Софьи, отец Иван был бит кнутом и возвращен под власть монастырскую с большими податями со двора: о возвращении в податного крестьянина под властью царской уже не приходилось и мечтать.

Усмирив стрельцов и холопов, Софья обратила, наконец, внимание на непотребное поведение царя Петра в Кремле и, считая Петра не совсем нормальным мальчиком, отправила его в село Преображенское, чтобы Петр под присмотром матери Натальи и учителя Зотова набирался уму-разуму, ну а дальше будет видно – как с ним поступить: поумнеет – будет царствовать вместе с братом Иваном под началом Софьи, а нет, так будет отлучен от престола, как неразумный – благо есть еще один царь – Иван, родной брат Софьи, тоже, как и Петр, не вполне разумный, но тихий и покорный и потому безвредный для Софьи и государства Московского.

В Преображенском

Наступила зима. Петр не любил русскую зиму с ее снегами и морозами. Басурманская кровь, которой наделила Петра мать Наталья от далеких ее предков – хазаров, не переносила холодов, и потому в морозные дни царь мотался по всему царскому терему в Преображенском, подглядывая за боярами, слугами и матерью.

Особенно он любил подглядывать за матерью, которая частенько уединялась в опочивальне то с одним, то с другим боярином или служивым стрелецким начальником, повелев слугам не тревожить ее и не докучать делами. Слуги расходились по дальним горницам, а Петр, приникал под дверь материнской опочивальни и, прижавшись к двери, слушал доносившиеся из спальни страстные стоны своей матери, не понимая еще их происхождение, но возбуждаясь от этих звуков до такой степени, что убегал в горницы и начинал там бить посуду – это его успокаивало на некоторое время.

Мать Наталья была тридцатилетней женщиной, что даже по меркам того времени считалось цветущим возрастом, и плотские утехи ей были не чужды.

Из опочивальни царица возвращалась спокойной походкой женщины, освободившейся от греховной страсти, и обычно звала сына Петра к себе, чтобы справиться об его успехах в учебе.

Петр приходил в сопровождении слуги Феди и, сказав, что дьяк Зотов и Федька еще ничему его не научили, убегал прочь.

Наталья Кирилловна, получив удовлетворение плоти, выговаривала слуге Феде, что он плохо исполняет свои обязанности, коль царь Петр ничему не учится. Федор слушал слова царицы без возражений и потупив голову в раскаянии.

Однажды он возразил царице, что обучать царя Петра не его забота, но дьяка Зотова, а его, Феди, обязанность подтирать царю задницу, да менять мокрые портки, если царь, заигравшись, обмажется. На эти слова царица Наталья велела всыпать холопу Феде пять плетей, и с той поры Федя никогда не возражал царице, чтобы не попасть под раздачу снова.

Петр «в одиннадцать лет не умел еще ни читать, ни писать», но «книжки с картинками Петр любил».

«Он не умел правильно написать ни одной строки, и даже не знал, как отделить одно слово от другого, а писал три-четыре слова вместе с беспрестанными описками и недописками», хотя учить грамоте его начали, когда Петру не исполнилось и пяти лет:

«его начали учить грамоте. Учителем был ему назначен 12 марта 1677 года дьяк Никита Моисеевич Зотов».

Зато физически Петр развивался очень быстро и «11-летний Петр по развитости показался иноземному послу 16-летним юношей».

Выслушав наставления царицы Натальи о плохом обучении царя Петра, Федор низко кланялся и, пообещав, в очередной раз, приложить все силы для обучения Петра грамоте, уходил прочь с ее глаз, а царица после плотского удовольствия, просила у служанки сладко-кислого клюквенного морсу и испив его, уходила в опочивальню отдохнуть перед обедом. Так она проводила дни в Преображенском, поскольку царевна Софья отлучила мать-царицу от всех государственных дел.