Шрифт:
— Отец… Он говорил, что Халлегат вечен. — Сармат грустно усмехнулся. Он крутил тукерский кинжал: свет вспыхивал на кровавой россыпи рубинов. Искривленное лезвие принимало золотой отблеск. Пальцы у Сармата были узкие, обожженные, а на указательном сидел перстень — за десять лет у него появилось и кольцо в носу. Волосы пылали, косы держали дорогие зажимы. Сармат никак не мог надышаться своим богатством.
— Отец, отец… последний халлегатский князь.
Ярхо повернул шею. Сначала раздался хруст, а потом — скрежет слов:
— Последний — Хьялма.
Сармат даже перестал играть с кинжалом. Так и застыл на княжеском кресле, расслабленный, размякший. Затем подбросил нож, перехватил за украшенную рукоять и сел прямо: лезвие вспороло воздух. Медленно оглянулся на брата, сжал губы.
— Хьялма, говоришь, — покатал на языке. — Хьялма.
В его теплом чертоге повеяло холодом.
— Об одном жалею: не видел, как он подыхал.
И Ярхо не видел. Хьялма был единственным человеком, способным перехитрить Сармата: он заманил его в ловушку и заключил на тысячу лет вместе с братом-предателем, хотя сам едва дышал. Дракон натворил много дел. Он выжигал селения, уродовал людей — но Хьялма знал, что он бывал человеком. Четыре года князь пытался поймать Сармата, и за все время прислал только одно письмо. Сармату — Ярхо Для него перестал существовать.
«Я все равно тебя убью».
Обычно Хьялма был скуп на угрозы.
«Чужими руками, через десятки лет…»
Письмо Сармату доставила его же молодая любовница, вдовствующая княгиня Мевра. Смелая, насмешливая и непокорная. Он прятался у нее, пока был человеком: Хьялма взял город в осаду, но не успел, и брат ускользнул. Улетел. Сармат был уверен, что Хьялма не тронет девушку. Ты ведь не такой, как я, верно? Не обидишь ни одну мою женщину. Ты добрый, честный и справедливый.
«…но убью».
Хьялма отправил ее вместо гонца. Сармат срывал покрывало, под которым Мевра прятала лицо, а она плакала и просила этого не делать. В закутанных руках княгиня держала тяжелый липовый ларец.
«Вот уши, в которые лились твои речи. Вот пальцы, которыми она пыталась ранить моих людей. Вот нос, который задирала передо мной».
И тогда Сармат понял, что обречен.
«Жди».
Разве тысяча лет — не достаточный срок? Сармат привык слушать людей и сначала опасался всерьез. Много ходило сказок о том, что Хьялма не умер, а стал драконом: айхи называли его Тхигме, кочевники-ирменки — Ятобаром, ящером вьюги. Но годы шли, Сармат жег и плавил, а Хьялма так и не появлялся. Тукеры правы: он был слаб, и он умер так давно, что о нем почти никто не помнит.
Но его имя до сих пор лишало Сармата покоя.
«Не будет тебе пощады».
Не будет — за Ингола. За Рагне. За воинов и крестьян, за молодую жену Хьялмы. За его сына-младенца, за кровавый кашель и гниль вместо легких, но…
Хьялма мертв, Сармат-змей хранит свои сокровища, и предатель Ярхо чеканит шаг. Их история покрылась быльем, люди который век спят в земле, а имена давно переиначены на баллады.
Наконец Сармат поднялся с места — и рассмеялся, бросив нож в груду кубков, украшений и драгоценных камней. Лезвие звякнуло о блюдо, посыпались потревоженные монеты.
— Боги, Ярхо. Ты так редко говоришь, и снова не то.
Быстро вскинул ладони, опустив уголок рта.
— Я шучу.
Сармат знал, кому был обязан. И понимал, что не продержится без Ярхо. Брат ему не слуга — оружие, которое защищает и бьет, но существует само по себе.
— Это, знаешь ли, хорошо, что он подох. — Сармат поддел один кубок острым носком сапога. — Пусть и князем. — Имя выплюнул позже: — у Хьялмы был халлегатский престол, а подо мной окажутся сотни.
Мертвый правитель и древнее кровавое божество — кто из нас выиграл, Хьялма? Кому приносят жертвы тукеры и ирменки? Кому княжьи люди отдают своих девиц? Славно, что ты умер: и Сармату есть за что мстить. Обезображенная мать. Позор. Заточение.
— Разве это не правда? — Сармат, развернувшись на пятках, склонил голову и улыбнулся. Ярхо промолчал — но пройдет еще двадцать лет, и под их натиском падет даже ослепительный Гурат-град.
Нет в мире силы, способной встать наперекор.
ЗОВ КРОВИ IV
Хиллсиэ Ино, вёльха-прядильщица, была стара. Ее волосы поседели, зубы раскрошились, а губы истончились до пленки. Триста зим жила Хиллсиэ Ино. Тридцать лет пряла судьбу Хозяину горы и всем, кто его окружал. В ее комнате, вырубленной из камня, жужжало веретено, а желтое пламя свеч изгибалось под шелест колдовских слов. В сморщенных пальцах Хиллсиэ Ино клубились нити жизней — приходило время, и ведьма обрезала их ритуальным кинжалом. Прядильщица не дарила гибель. Лишь предрекала, но кто из людей мог противостоять пророчеству вёльхи? Хиллсиэ Ино жила долго, но ни разу не видела, чтобы кто-то оказался сильнее судьбы.
В минувшее полнолуние к ней снова пришел Хозяин горы. Красивый, лукавый, улыбчивый, весь в желтом и алом — будто в крови и золоте. Нарядные одежды, стягивающие стройный стан, рыжие волосы в семи косах. Заходя в комнату вёльхи, Хозяин горы пригнулся: слишком низкой была дверь. Потом расправил плечи и шагнул к ведьме за прялкой. Улыбнувшись, опустился на колени и поцеловал дряблую руку.
— Здравствуй, бабушка.
Вёльха прикрыла черный глаз. Второй, желтый, будто затянуло поволокой. Хозяин горы был старше, чем все те, кто обучал Хиллсиэ Ино колдовству, но годы обходили его стороной, а вёльха расплывалась и покрывалась морщинами.