Кто-то из парней засмеялся.

— Ты нарываешься, Лутый. — Скали посмотрел на него исподлобья. Его черные глаза-дыры опухли и стали красными. — Рожу начистить?

К Скали и в лучшем его расположении духа старались не подходить. Но сейчас он был невыспавшийся и мятый, а значит, злее обычного. Скали единственный не метал ножи, только сидел на тюках, разложенных полукругом у исполосованного дерева, и если не дремал, то жалил взглядом.

— Ну, не обижайся. — Лутый вытянул шею, заметив, что Оркки Лис исчез.

И его наставник, и Скали были суеверны. Но Оркки доверял приметам, а Скали предпочитал видеть беды в людях. Болтали, он обладал чутьем и ощутил неладное даже у Русалочьего потока за пеленой своего женоненавистничества, хотя поначалу и открещивался. Лутый не знал, как к этому относиться: Скали ныл постоянно. Неудивительно, если что-то сбывалось. Сейчас он давил на Лутого рассказами про зверя — не то безрогого лося, не то лосиху с посеребренными копытами, — которого видел под каждой ущербной луной и считал оборотнем. Этой ночью Лутый согласился пойти с ним и проверить, и они промаялись долго, но не отыскали ни следа. Лутый решил, что Скали просто бредит, а тот вспыхнул.

Они не учли, что вышли ловить оборотня уже в новолуние.

Лутый успел выспаться, а Скали выглядел разбитым настолько, что юноша засомневался, не упадет ли тот с коня. Но решил ничего не говорить о его слабости, чтобы не подорвать еще больше. Грядет тяжелый переход, Лутый это знал. И понимал, что дойдут не все, хотя об этом думать не хотелось. Особенно под шелест медово-красной октябрьской листвы на красивом подъеме. Лутый немного сполз с тюка на льнущую к земле желтую траву и посмотрел на громады гор единственным глазом.

Скоро пришлось сниматься в путь.

Свирель резала ее пальцы, но раны лопались, растекаясь в стороны и захватывая ладони. Сегодня Рацлава не могла найти себе места. Правая рука горела сильнее обычного, чесалась от лоскутков и кровоточила так долго, что Хавтора начала беспокоиться. Она причитала на тукерском, и ее голос дробился: телега тряслась, поднимаясь к перевалу, так же, как на предгорье.

— Это странная прореха, гар ину, — мутно заметила Хавтора. Рацлава и сама чувствовала, что странная. Она уже была знакома с такими ранами, правда, раньше они напоминали точки от мышиных зубов или клювов маленьких птиц. — Она похожа на жэнхо, дугу.

Хавтора, выросшая среди кочевников в Пустоши, прекрасно знала, на что была похожа эта рана. На след от лошадиного укуса. Но рабыня так ничего и не сказала прямо, продолжая хлопотать над Рацлавой, которая сильно побледнела. Синие жилки, проступавшие под кожей, придавали ей сходство с мрамором. Порез серпом изгибался от ее пальцев до мякоти ладоней, глубоко врезался расходящейся влажной щелью. От нее заново открывались и недавние раны — Рацлава даже обрадовалась, что ничего не видит.

Кони оказались ей не по зубам.

Она самонадеянно решила вырвать нить из чьей-то кобылки и поплатилась за это. Боль была такой резкой и обжигающей, что Рацлава заплакала, хотя, казалось бы, давно привыкла, что ее руки лопаются, выворачиваются и крошатся. На ее нижней губе свирель оставила крупную язву, которая мгновенно взбухла. Пришлось прекратить рыдать — выходило больнее.

Как она собиралась ткать из людей?

Хавтора продолжала что-то говорить, оборачивала ее пальцы новым слоем ткани, а Рацлаве хотелось выть от отчаяния. Ей понадобилось пять лет, чтобы научиться управлять мышами, и она не могла ждать еще пять в надежде подчинить себе кого-то покрупнее. Надо было браться за хищных птиц, но Рацлава покрывалась липким потом при мысли, что свирель, как клюв орла или ястреба, проткнет ее ладонь насквозь. Девушка постаралась привести себя в чувство: в конце концов, она уже много раз переживала этот страх боли. Переживет и еще.

«Оставь, пастушья дочь, — пять лет назад говорила ей древесная волшебница Кёльхе, — оставь и уходи, ты же знаешь: это не твоя юдоль».

Колдунья Кёльхе давно жила на свете и искала себе учеников, которым могла бы передать знания и помочь сделать собственную свирель. Волшебную, как и ее, вырезанная из кости жениха, захороненного во фьорде, — Кёльхе любила его, когда еще была смертной девушкой, не деревом. К ней приходили многие, но неизбежно уходили ни с чем. Колдунья рассказывала, что из всех странников была лишь одна истинная певунья камня, в чьи пальцы свирель влилась так же, как в ее руки-ветви. Свирель не причиняла ученице боли, по одному ее зову выдувала ветра и плачи, и девушка обещала сравняться силой с самой наставницей, но одной морозной ночью слегла и не проснулась.

Эта девушка умерла задолго до того, как Рацлава пришла к колдунье. И она была добра и талантлива, но Рацлава ее ненавидела. За дар — она не сделала ничего, чтобы его получить, лишь родилась. До чего же несправедливо.

«А справедливо ты поступила с Кёльхе?» — уколола мысль, и Рацлава поежилась. Она слышала крик древесной волшебницы множество раз во снах и только один — наяву. В зимний день, когда Кёльхе была погружена в спячку, а они с Ингаром украли свирель, вросшую в ее грудь: брат рассек кору ножом. Рацлава взяла свирель, и та вывернула ей пальцы до тошнотворного хруста, но девушка уже ее не выпустила. А Кёльхе кричала, так дико кричала, и наслала на них колдовских птиц, прикорнувших в ее опавших рукавах. Их клювы взрыхлили Рацлаве шею и едва не выбили глаз Ингару — с тех пор брат слегка косил. Кёльхе умирала мучительно и долго, из ее тела лился древесный сок и сыпалась сгнивающая труха, а Ингар и Рацлава уплыли на лодочке, отбиваясь от вопящих птиц, и никогда в то место не возвращались.