— Нет, все нормально, — кивнула Хелен, — случайный человек и не догадался бы. Скажите, вы ведь работаете в Институте?

— Скажем так: я имею отношение к Дыре, — снова принял я загадочный вид.

— Отлично! Видите ли, меня очень интересуют ходоки, — призналась девушка, — все, что с ними связано. Вы, наверное, многое знаете о них? Не расскажите ли что-нибудь? Я хочу написать статью об их обычаях и традициях, о легендах и поверьях...

— Моя служба не предполагает публичности, — скромно потупился я.

— Я не стану на вас ссылаться, честно слово! — Хелен умоляюще посмотрела на меня. — Ну, пожалуйста, Мартин, мне очень-очень нужна информация! Особенно от знающего лица… Я должна написать статью, иначе редактор не возьмет меня в штат!

— Ладно, — смилостивился я, — посмотрим. Но с одним условием: вы согласитесь поужинать со мной.

— Конечно! — обрадовалась Хелен, — Где и когда?

— Я позвоню вам, — с важным видом ответил я.

Через минуту, записав ее телефон, я откланялся и вышел.

…Очень милая девушка, подумал я, может, действительно стоит с ней встретиться?

До самого вечера я шатался по городу, пил пиво, гулял по набережной, обедал в кафе. У меня было странное ощущение свободы — никто за мной не следил, никому я не был нужен…

Когда стемнело, зашел к Толстому Гансу. Он, как обычно, протирал и без того чистые бокалы. Известие о смерти Лиса воспринял довольно равнодушно, а вот по поводу Хмыря смачно выругался:

— Собаке — собачья смерть! Не хотел говорить тебе, Мартин, боялся, что наделаешь глупостей, но Хмырь действительно подставил твоего учителя. Я случайно слышал, как он говорил куратору: мол, Слон нашел Комнату, но не хочет делиться... А куратором у Хмыря, кстати, был в то время Штосс. Вот и делай вывод.

— Спасибо, — кивнул я, — разберусь с Алоизом...

— Держись от него подальше, Мартин, — посоветовал Толстый Ганс, — он очень опасный человек. Думаю, тебя в покое не оставит. Лучше уезжай отсюда, и подальше. Желательно побыстрее.

— Наверное, ты прав, — согласился я. — Махну-ка я на курорт. Представляешь, я ни разу не был на море, видел лишь в кино.

— Правильно, — кивнул толстяк, — съезди, отдохни, развлекись. Ты человек молодой, чего тебе одному болтаться? Заведи девушку, закрути роман… Хочешь, одолжу немного денег?

— Спасибо, — улыбнулся я, — у меня есть. Я человек неприхотливый, проживу как-нибудь и на свои гроши...

— Ну, как знаешь.

Мы поболтали еще минут пять, потом я попрощался. Перед самым уходом толстяк еще раз напомнил мне, как опасно связываться со Штоссом. Что же, посмотрим…

В полутемном холле отеля никого не было, видимо, портье отлучился куда-то по своим делам. Я снял с доски ключ и направился в свой номер.

— Не торопись, Мартин, — раздался за спиной очень знакомый голос, — посиди со мной, поговори. У нас есть о чем поболтать… Ведь столько лет не виделись!

Я присмотрелся — в углу сидел человек, который когда-то был для меня дороже всех на свете.

— Слон? — вырвался у меня удивленный крик.

— Он самый, — кивнул учитель, — собственной персоной. Ну, здравствуй, Малыш! Как дела?

У всех патронов есть одно неприятное свойство — рано или поздно они заканчиваются. Чего нельзя сказать о зомби. Они продолжали идти с запада по шоссе и поодиночке, и толпами. А проходя мимо дома старика Макарыча, чуяли его присутствие, злились и испытывали неудержимое желание дотянуться до его глотки своими гниющими пальцами.

Поэтому с зомби у старика был разговор короткий. И шумный. Вернее, сам он с ними не разговаривал, за него это делал Печенег. После чего ходячие мертвецы умирали окончательно, а Макарыч сметал с пола гильзы и хмурился, глядя на то, как пустеют ящики с патронами.

Раньше ему нравилось жить рядом с оживленной автомагистралью. Макарыч с детства ненавидел тишину, от которой у него всегда противно звенело в ушах. А вид проносящихся мимо дома автомобилей и гул моторов, наоборот, его успокаивал. Но куда приятнее ему было выгонять поутру со двора свой рабочий грузовичок, вливаться на нем в нескончаемый поток машин и ощущать себя частью кипящей вокруг жизни.

К сожалению, однажды привычная жизнь закончилась. Вокруг стала царить одна лишь смерть, и дом у шоссе превратился в не самое лучшее место для проживания. Особенно для одинокого и больного старика.

— Ну вот и наступил этот проклятый день, — заметил Печенег, все еще разгоряченный после отгремевшего боя.

— День как день. Бывали и похуже, — буркнул в ответ Макарыч, вскрывая ломиком последний оставшийся у него ящик с пулеметными патронами.

— И что мы станем делать, когда они закончатся? — осведомился Печенег.