Она просто ничтожество.

Дверь за ними захлопывается, и отсюда она может видеть только искаженный силуэт, залитый зеленоватым, он липнет к стеклу, но его оттаскивают. Слышатся тихие хлопки ударов, попадающих по связанному телу, и хохот.

Этот треклятый хохот отдается в ушах еще полчаса спустя, когда она сидит и пялится на ручку, оставленную на столе.

Почему-то Харлин хочется взять ее и проверить себя на силу духа.

***

Она отдает Джокера другому врачу. Этим же вечером. Просит его взять себе, потому что ей не хватает опыта справиться с таким сложным пациентом.

— Ох, милая, не думаю, что с ним вообще кто-то может справиться. У этого ублюдка вообще ничего нет в голове, потому что он сам спек себе мозги. Но я попробую, — басит доктор Олдридж, обещая, и это последний раз, когда она слышит его.

Наутро в Аркхэме очередной переполох.

Джокер в карцере, и там ему гнить еще недельку-другую, в этом санитары уверены. А Харлин идет на слабых, подгибающихся ногах к кабинету Олдриджа, преследуемая обвиняющими взглядами.

В его кабинет будто бомба попала. Все разворочено и сломано. И хотя тело уже увезли — развороченное лицо, истыканное острым стальным пером, в кровавых потеках из лопнувших глаз, находиться тут страшно.

И много крови. Кровь есть даже на потолке, и там выведены кривые буквы:

Беги, моя сладенькая тыковка!

Они украшены сердечками и смайликами, которые улыбаются ей так, как это делал Джокер — голодно и зубасто, и Харлин становится дурно.

Она спешно прикрывает рот, пока ее не вытошнило, и пытается вытащить свое застывшее от ужаса тело из кровавого кабинета.

Каблуки цокают, напоминая тяжелый стук гвоздей, забиваемых прямо в голову, а коридор кажется бесконечным, заполненным темнотой вперемешку с зеленцой и тягучим смехом.

Это все из-за нее. Из-за того, что она попыталась сдать его в другие руки как можно скорее.

Хотя почему-то в голове вертится другое. Это все из-за того, что ему скучно. И она тоже — скучная.

***

Табличка на ее столе вроде как сообщает давным-давно известный факт — доктор Харлин Квинзель, но иногда ей кажется, что это не она, а он изучает ее. Тщательно, примеривается, как если бы ему хотелось распотрошить ее целиком и полюбоваться внутренним миром дипломированного специалиста, слишком скучного, чтобы разговаривать с ним, но не настолько, чтобы отбросить эту безумную затею.

Они словно поменялись местами, и Джокер, сидящий перед нею, спеленатый плотнее, чем муха, приготовленная на обед, кажется свободнее, чем она.

Он качается вместе со стулом и ухмыляется ей. Строит глазки и время от времени пытается подколоть какой-нибудь извращенной шуточкой, что вполне вписывается в его мировоззрение.

А Харлин изо всех сил старается сдерживать себя, и забытый в правой руке скоросшиватель, которым она должна была скреплять файл, больно вонзается в мякоть большого пальца, и на подушечке набухает здоровенная красная капля.

Кровь его будоражит.

— Можно? — с Джокера слетает вся напускная веселость, и он буквально облизывается, следя за ее рукой, подносимой ко рту.

Харлин хочет слизнуть кровь и пройтись по уколу зубами, чтобы заглушить одну боль другой. Он хочет то же самого.

— Я не стану обижать тебя, — обещает он, но его острые блестящие зубы пугают ее. И путают разум. — Давай, иначе кто-нибудь еще пострадает, а это снова будет на твоей совести.

Ему нравится играть с нею, и шантаж вполне входит в список его любимых развлечений.

— Я даже отвечу на твой любой вопрос, куколка, — эта игра опасна, но возможность узнать хоть что-то еще о нем куда заманчивее, чем чувство самосохранения.

— Почему? — Харлин задает этот вопрос раньше, чем понимает, что она несет. — Почему ты делаешь все это? Из развлечения? Желания поиздеваться?

— Ну вот, — Джокер хмурится, и его белое лицо кривится, — ты все испортила. А еще доктор. Ты задаешь такие вопросы, на которые сама знаешь ответ. Глупая-глупая-глупая тыковка.

— Нет, я не знаю, — она и правда не знает. Ее карточки с чернильными кляксами молчат. Ровно как и справочники по отклонениям. Ее рука с уколотым пальцем застывает в воздухе, так и не дойдя до рта.

И этим так легко воспользоваться.

Холодные стальные зубы смыкаются на ее многострадальном пальце, высасывая кровь из ранки и облизывая. Мягко, нежно.

Где-то на заднем плане щелкают и принимаются звенеть часы, отмечая конец их сеанса, но сеанс еще не окончен.