Только не тогда, когда Джокер проходится языком по подушечке пальца, заставляя Харлин замереть.

Внутри нее все путается, распадается на крошечные осколки мыслей, но страх и возникшая искра наслаждения, чистого, неподдельного, забивают собой все.

— Я просто вижу тебя настоящую, — он облизывает губы, и на них нет ее крови, но почему-то Харлин кажется, что он монстр. Из тех, что поджидают в темноте, готовые утащить за собой.

Теперь он снова улыбается, довольный тем, что шутка удалась, смотрит на ее побелевшее от страха лицо. Ему плевать на санитаров, плевать на то, что они практически взашей выталкивают его из кабинета.

***

Джокер слишком больной даже для Аркхэма.

Харлин он напоминает шкатулочку с секретами, сломанную и без ключа, а внутри всю пересыпанную ядовитыми фразочками и острыми иглами. На всякий случай, если ее возьмет в руки кто-то чужой.

Но Харлин к чужим не относится. Он сам не относит ее к своим врагам. С того момента, когда он попробовал ее крови, она стала ему менее скучной. Теперь он всегда зовет ее «моя тыквочка», или «моя куколка» и больше не пытается запустить пресс-папье в ее голову. Или укусить. Или воткнуть ручку в глаз.

Вместо этого он выводит ее из себя жалостью. Ему кажется, что она притворяется. Что носит слишком серую и безликую маску на лице, что от ее одежды воняет официальностью, и что она способна на большее.

— Что вы видите? — теперь Харлин спокойно показывает ему свои карточки с бессмысленными чернильными пятнами, у них договор.

Он отвечает на ее вопросы, а она делает что-то для него.

Око за око и зуб за зуб.

— Кровь, — почти не удостаивает взглядом тест Джокер. — Я вижу кровь. А теперь, куколка, как насчет того, чтобы встать и пройтись?

Харлин встает сама, чувствуя себя слегка неуверенно на высоких шпильках. Это не ее привычные лодочки, удобные и разношенные.

Такие туфли носят не доктора, а любительницы чужого внимания, привыкшие к восхищению со стороны мужчин. Они слишком яркие, слишком жесткие и слишком опасные.

Но ему нравится. Джокер следит за каждым ее шагом, не отрывая глаз. Он настолько поглощен этим зрелищем — Харлин Квинзель и на шпильках, что вряд ли замечает, когда она осмеливается задать новый вопрос.

— Почему кровь?

— Она сладкая. И вкусная, да-да-да, прямо как ты, моя куколка, — кончик языка мечется между кинжально-острых коронок, прячущих под собой зубы, и это завораживает.

Примерно так хищники смотрят перед тем, как броситься на жертву. Оценивающе — способна ли она потягаться выносливостью со смертью.

Их разделяет слишком немногое — всего лишь пространство, пустой воздух, который можно преодолеть в пару секунд и несколько шагов. Но он связан и надежно упакован в свой кокон, не позволяющий ему даже нос почесать, а она покачивается на тонких шпильках, таких острых, что они напоминают заточенные ножи.

И все же Харлин хочется сократить это расстояние до минимума. Пока она наконец не поймет его. Ей кажется, что она сможет сделать это, нужно только стать жертвой.

Она возвращается домой на каблуках. Ей непривычно, что она так высоко от земли и можно практически взлететь.

На самом деле ей осталось совсем немного, чтобы взлететь.

***

Ему нравится, когда она красит рот алой помадой. Для Джокера это практически красная тряпка, и он теряет контроль.

Ему хочется, чтобы она распускала волосы, и Харлин делает это, наслаждаясь плывущим по воздуху запахом шампуня, конфетно-сладкого до приторности.

Ее медицинский халат больше не закрывает колени. И верхняя пуговица блузки расстегнута, чтобы подчеркнуть беззащитность нежной шеи, обрамленной ломким воротом.

И все это взамен его сказок. Его кровавых и жестоких сказок, в которых в Джокере остается слишком мало от человека, но слишком много от божества.

Даже кровь его и та отравлена. Он весь насыщен яростью и страстью, и белый кокон из ремней и ткани не способен остановить его. Равно как и таблетки, которыми его пичкают ежедневно, или сложные терапии, на самом деле являющиеся обычной дешевой прожаркой мозгов.

У него их нет, как уверяет Харлин Джокер. Так что ему плевать. Но после этих терапий он всегда ухмыляется кровоточащими деснами, будто сожрал кого-нибудь на обед, и дергается, не в силах унять свое тело.

Возможно, ему больно. Скорее всего, ему больно. А она ничего не может с этим поделать.

— Я хочу, чтобы ты сделала кое-что для меня, Харли, — он впервые зовет ее по имени. Ну, почти. Последняя буква исчезает, превращая его в нечто особенное. Секретное.

— Что? — ей приходится наклониться к нему ближе. Так близко, что она может разглядеть кровавые прожилки на склерах и бугристые белые шрамы возле его рта, напоминающие улыбку. От него пахнет жженой резиной, он сам сожжен, но достаточно жив, чтобы устроить конец света.