Кай Паркер намекнул, что: «она способна на хитрости».

Бонни Беннет. Девушка, которая есть, но которой по документам больше нет. Есть Беннет-Паркер. Психически нестабильная жена Кая Паркера. Пару недель назад отец сказал ей, что мальчик убивается от горя.

Он убивается от радости: давится своим триумфом, своим превосходством — он ведь достиг желаемого. Бедная больная жена, запертая в клетке, и в скором времени неизмеримое состояние, банковская карточка в один день просто лопнет от поступивших средств, бизнес её отца абсолютно точно теперь переходит ему.

Доктор садит Бонни на стул, отходит к двери, но не выходит из комнаты. Кай Паркер, наверное, опасается, что его любимая бедняжка-жена может сорваться с цепи. Словно бешенная собака. И она бы, если честно, сорвалась. Она бы загрызла его до потери пульса. Но у неё просто не было сил, препараты с каждым днем все больше и больше превращали её в домашнюю зверушку, забирали у неё личность, стирали подлинность. Она боится забыть себя.

Бонни Беннет.

— Детка, я так скучал, — Кай, перестав наблюдать за её бессильными движениями и, наверное, убедившись в её полной беспомощности, подходит, нежно прикасаясь к её щеке. Она морщится, а он, по крайней мере, пытается грустно улыбнуться. Но в его глазах отчетливо пляшет дьявольский огонек. — Как ты себя чувствуешь?

— Без тебя будет намного лучше, — из-за химии в её организме голос звучит без эмоционально, но она бы не только хотела выкрикнуть, она бы еще и плюнула этому подонку в лицо. Она бы запихнула в него все то дерьмо, что сейчас было в ней, и на прощанье вместо поцелуя подарила бы пощечину, так что б звезды полетели и птички запели. Вот, как она любила его.

— Ты… ты ведь узнаешь меня, правда? — прячет выбившуюся прядь ей за ухо, переводит беспокойный взгляд на доктора. — Она ведь узнает меня, доктор?

Руки у неё немного трясутся от волнения, но точно не от стопки текилы и страха. Бояться-то нечего. Она хочет закончить это, она хочет собрать все его вещи и выбросить через окно, или собрать свои и уехать — свалить так далеко, чтобы больше не вспоминать его имя, голос, смыть с себя каждое его прикосновение. Уничтожить фамилию Паркер — за этим именем кроется безумие. Глубокое и вязкое безумие.

— Я хочу развод, Кай, — ей откровенно все равно, как он воспринимает информацию: старается не смотреть ему в лицо. Просто кладет на столешницу сумку и несколько папок, наливает в стакан воды.

— Чего ты хочешь? — перестает жевать, откладывая вилку. — С чего это?

— Я хотела ошибаться на твой счет, но не могу, — делает глоток, отворачиваясь к стене и все еще игнорируя его взгляд. — Хрен с ним, с тем вечером. Помнишь Мексику, наш медовый месяц в Канкуне? — вырывается нервный смех, она и тогда была глупой, её псевдо-любовь была не более, чем покрытием розовых дешевых очков. — Так вот, я вспомнила: эта шлюха ведь тоже там была. Вы были там вместе. Выродок!

Стакан разбивается о стену, осколки разлетаются по плитке. Бонни злится, она психует, она жалеет, что не разбила бокал о его противную рожу. Тогда бы, наверное, было спокойнее.

— Детка! — подрывается с места, бежит за ней в спальню.

— Отвали, — пытается отмахнуться, когда он едва хватает её за руку, но получается плохо. Она почти кричит, чтобы он отпустил её, но вместо этого Кай разворачивает к себе, смотрит в её глаза и тяжело дышит. В его взгляде… растерянность? Она знает его, как облупленного. Это уже не Кай Паркер.

— Бонни, мы никогда не ездили в Канкун, — твердо говорит он.

— Да ты издеваешься надо мной!

Вырывается из его хватки, забегает в спальню и замирает, когда замечает, что над их кроватью больше не висит фотография, сделанная на побережье в свадебном путешествии. Она должна была быть в белом легком платье, а он в белых джинсах и голубой рубашке — они должны были изображать счастье, любовь, беззаботность… Но вместо этого она смотрела на обыкновенное фото, сделанное на фронтальную камеру.

— Бонни…

— Заткнись.

Она опрометью бросается к ноутбуку, открывает папки с фото, листает, листает, листает… Её пальцы трясутся, внутри неё все переворачивается, завтрак вот-вот норовит выбраться наружу. Дышать сложно, каждый вдох она делает громко. Из груди вырывается сдавленный стон, когда она листает фотографии и не находит Канкун. Она… она находит кое-что абсурдное, несуразное, то, что никак не вяжется с её воспоминаниями.

— Где Мексика? — поворачивается к нему, толкает в грудь. — Куда все подевалось? — на её глазах блестят еле заметные слезы.

— Малышка, мы не ездили в Мексику, — он аккуратно подходит к ней и, пока она растеряно смотрит куда-то сквозь него, обнимает. — Мы были в Париже, детка.

Внутри у неё — истерика, но Бонни рыдает тихо, ей кажется, что, выйди она сейчас из-под контроля, он воспользуется этим сполна. Она даже была готова ему поверить, она была готова принять свою неустойчивость, но слишком хорошо помнила побережье, она помнила теплый песок, помнила, как пахнет море. От этого плакать хотелось сильнее. Её руки так и висели, не обняла его в ответ. Было слишком хреново оттого, в чьих руках теперь находилось её тело. Она нашла фото, где было то же платье, но на заднем фоне отчего-то величественно возвышалась Эйфелева башня.